ПЕРИФЕРИЯ

журнал под редакцией
СЕРГЕЯ ТАШЕВСКОГО

RUSSIANPOEMS.RU

Введите слово для поиска :

Анатолий Головатенко: taedium vitae

TEXT +   TEXT -           
 


          interest inter carere et egere.
                           seneca
   
   О том, что не имеющий вовсе не обязан 
испытывать нужду, а не умеющий - ее справлять, можно 
догадаться и без античных этико-филологических 
умствований. Интересно, правда, что безличная (а какая 
же еще?) форма interest вместе со своим 
подразумеваемым инфинитивом с одинаковой легкостью 
обозначает и присутствие с участием, и всяческую 
напыщенную важность, и промежуточность, и нечто 
вроде межеумочности, и - как у Сенеки - способность 
разниться. Из нее-то (способности) и проистекает, 
должно быть, то, что в постантичные времена стали 
называть интересом.
   Менее интересно (но более знаменательно), что 
первый из помянутых в эпиграфе латинских 
инфинитивов при всей своей неопределенности явно 
намекает на связь необладания и свободы - банальность, 
о которую до сих пор спотыкаются все кому не лень - не 
лень слыть глубокомысленным, но неохота называть 
вещи своими именами, невмоготу ставить 
существительные перед прилагательными и недосуг 
принимать жизнь как данность.
   ...Слово жизнь почему-то любят сопровождать 
каким-нибудь эпитетом. Если послушать себя и других 
(чего вообще-то делать не следует), то окажется: жизнь 
бывает веселой, собачьей, духовной, трудной, 
беззаботной, честной, пустой и наполненной, сытой и 
насыщенной событиями, зряшной, праведной, порочной 
и даже таковой. О легкой жизни говорят с легким же 
осуждением, о жизни долгой и совместной - с 
лицемерным уважением, о пропащей - с плохо 
скрываемой радостью (если жизнь чужая) или с 
деланным раскаяньем (если своя). О заемной жизни 
пишут сентиментальные немцы, о vita nova - 
самодостаточные итальянцы; англичане - те, что 
помудрее, - избегают скользких определений, но не 
отделяют жизнь от мнений какого-нибудь джентльмена. 
Русские же (те, что не склонны ни к агиографии, ни к 
автобиографической неуемности) так и норовят (или таки 
умеют) поставить после слова жизнь - а иногда и вместо 
него - имя (хорошо еще, если без паспортных данных). 
Получается чаще всего что-нибудь вроде .Клима 
Самгина.. Скучно...
   ...Жить, однако, интересно. Интерес к жизни 
рождается с нами (а умирает уже без нас - или мы без 
него помираем). Мы это когда-то знали - может быть, в 
детстве. Тогда мы были любопытны - или, точнее, 
любопытство было нами, каждым из нас, и кроме него 
ничего не было, и вс§ равно хватало на всех. Потом 
пытливость ушла, появилась хватка; и еще осталась 
любовь. Она и оставалась с нами - пока все друг другу не 
наскучили.
   Потом - вторая попытка, и третья, и так до тех 
пор, пока спасительный цинизм не собрал по шинкам и 
пыточным камерам мелко нашинкованные и вполне 
испытанные слова, выпавшие из общего нашего детства, 
пока не склеил их корни, не сдобрил приевшиеся фразы 
иноязычными афоризмами. Стало интересно.
   Интересно говорить банальности. И слушать их 
тоже совсем не влом. Интересно ломать и ломаться, 
чинить, бесчинствовать, вчинять иски и ласки, искать 
чинарики, заниматься чинопочитанием, сочинять 
небылицы, а потом их читать. Занятно быть сытым и 
голодным, и не понимать друг друга, и различаться (во 
всем, кроме непременного пытливого взгляда вокруг - 
слегка исподлобья, но пристально). Забавно кривляться и 
кривить душой, переиначивая этику всяческих 
эпикурейцев и приписывая Сенеке не только сенильную 
расслабленность, но и ювенильную обеспокоенность.
   Чем интереснее, тем приятнее; и нужды нет в 
обладании, а в необладании -  нет нужды. И никакое 
taedium уже не обломает нам кайф: вглядываться в 
кривые зеркала до неуемного овладения тем, чего нет 
даже в Зазеркалье.
   Только не нужно злоупотреблять эпитетами. 
Достаточно всего двух: жизнь ведь приятна и интересна.
   


Призраки пирамид

Вероятно, наполеоновские солдаты действительно верили, что у подножия пирамид они сражаются под надзором сорока веков. Мамлюкам тогда пришлось худо. Правда, Египетский поход все равно закончился ничем - если, конечно, не считать консульского триумфа. Но его отмерили только тому, кто так кстати подсчитал столетия и вовремя оказался вдали от фараоновых гробниц. Это было, однако, уже совсем в другом месте - там, где переиначили календарь и начали загибать пальцы, уныло нумеруя республики да империи. А потом настали иные времена. Сорок веков отозвались неуклюжей попыткой овладеть сорока сороками. Сосчитать их оказалось ничуть не проще, чем египетские династии или корабли Нельсона. Место снова вступилось за время, и пришлось довольствоваться Ста днями, которые слегка потрясли некоторую часть мира. Потрясли - и осыпались трухой незадавшейся эпохи. А вот наши сорок сороков, сколько их ни жги, ни взрывай, упрямо возводятся в квадрат, заполняют объемы кубов и пирамид, прорезают плоскости - и остаются вс§ тем же невычисленным произведением неизвестных богословских сумм. Даже несмотря на то, что сороков этих куда меньше, чем мог бы ожидать всякий умеющий умножать. Мы, однако, умножать не любим, приуменьшать не желаем . и вообще считать не приучены. Календари у нас заврались, а часы спешат изойти песком и раскатиться колесиками по верстам и весям. Измерять время хорошо там, где пространство наперечет; в дальних краях и календари точнее, и часовые механизмы затейливее. Однако именно оттуда к нам приезжают те, кому любые куранты - что артиллерийская мишень. Целей же у нас во все времена и других хватало - как и самозваных целителей да самоучек-часовщиков. Плохо было только со временем - оно стало сначала историческим, затем трудным, переходным, героическим, а потом уж и вовсе декретным. Вот и пришлось вс§ делать здесь и сейчас; мы до сих пор здесь - и легко обходимся без часов. Зато с вечностью вроде бы дело почти заладилось - но ее поторопились объявить эпохой. А тут еще затеяли стягивать пятилетки в четыре года, отменять недели, приближать светлое будущее и изживать постылое прошлое. Часовая стрелка уверенно догнала и перегнала минутную, а история застыла лет на десять - без права переписки поспешно смятых страниц. За Сулой и Сеймом съели последних коней, уцелевших в дни наполеоновского нашествия. Двунадесять языков замолкли вместе с колокольным звоном, а хорошее отношение к лошадям слизал шершавый язык плаката. Клячу истории все-таки загнали - в тот угол, где под копытами тщетно звенят вымощенные будильниками виртуальные пространства, имитирующие новые горизонты и неизведанные дали. Кошмарный сон за минуту до пробуждения оплыл пластилиновыми циферблатами, и уже никакой Дали не спасет, даже если он Сальвадор. Время отказалось ходить посолонь и отправилось совсем в другую сторону - должно быть, на вечное поселение. Часовые пояса завязались узлами зон, а минутам с секундами только и осталось, что надеяться на условно-досрочное освобождение. Срок, кажется, уже вышел, и его ни промотать, ни скостить. Время костенеет, пространство цепенеет, гири механизмов маячат призраками цепных реакций. И только за самый край горизонта еще упрямо цепляются сорок сороков пирамид.

Печать Опубликовано : 30 Сентябрь 2007 | Просмотров : 2996

Русские вилы Конкурс экспромтов Пути Никола Тесла Календарь Звуковые фаилы Книги Американская мафия Галерея Юлии Кочуриной КПК для пишущих
џндекс.Њетрика ЕЖЕ-правда Всемирная литафиша
© 2017 www.danneo.com