ПЕРИФЕРИЯ

журнал под редакцией
СЕРГЕЯ ТАШЕВСКОГО

RUSSIANPOEMS.RU

Введите слово для поиска :

ЗА РАМКАМИ ТЕКСТА (АПРЕЛЬ)

TEXT +   TEXT -           


    Апрель – перестук с крыш, перекличка в поисках отзвука, ответа. Не год, не век назад она впервые началась, не при нас и закончится. Кто знает, какими знаками успели обменяться два великих писателя, один из которых родился и жил на английской земле, а другой впервые увидел свет в России, но жил – по всему миру. И повсюду, кроме России, в первый раз видели свет его книги. Первого звали Генри Джеймс, и родился он 15 апреля 1843 года. Второго – Владимир Набоков (23 апреля 1899). Проза Джеймса классична и водяниста, его кумиром был Тургенев (которого именно Джеймс и открыл для всей читающей Европы), но у англичанина легкий и выверенный стиль романов всегда тонул в миллионах лишних, описательных подробностей, которые выравнивают страницы, делая их абсолютно плоскими – как морские волны выравнивают песчаный пляж. И единственная его вещь, в которой видится загадочные свет и глубина – именно о воде. О городе на воде, о Венеции. Это небольшая повесть, которая называется "Письма Асперна", читается на одном дыхании, и сюжет ее вращается вокруг утраченных писем великого человека. Любовных писем, за получение которых его биограф должен заплатить любовью к их хранительнице. Если бы дело происходило в любом ином месте, повесть была бы похожа на мыльную оперу, но героиня живет в Венеции, в старинном, обветшавшем доме над самой водой. И вода словно стучится в двери этого дома, стирая всякую память, всякие подробности человеческого существования. Потому что не важно, что за роман, что за любовь были тогда, давно. Важно, что происходит здесь и сейчас.
    И спустя почти полвека тема утраченных писем и дневников блистательно разыграна Набоковым в "Подлинной жизни Себастьяна Найта", где есть явная перекличка с Джеймсом. Но для Набокова "здесь и сейчас" – единственно возможное существование, а память о человеке просто не может пережить человека, потому что невольно становится либо чугунной, либо бумажной эпитафией, слепком взглядов посторонних людей. Во многом он трагически прав, хотя и оставил в своей прозе как никто другой много свидетельств собственного ощущения мира, своего взгляда. Но и в конце жизни, когда писал автобиографическую повесть "Другие берега", Набоков, кажется, чувствовал, что время уносит самое главное и неуловимое: воздух, которым дышишь, голос, которым говоришь, удары твоего сердца. Меж людьми больше всего ценятся именно те сокровища, которые считаются единственными, неповторимыми. А что из сокровищ может быть неповторимее человеческой жизни? И в романе "Дар", рассказывая о смерти отца главного героя, путешественника и энтомолога, Набоков сосредотачивает всю его жизнь в случайной бабочке, на которую тот взглянул перед расстрелом "с тайным одобрением". Бабочки, легкие и эфемерные, самые смертные из смертных существ – сквозная метафора непередаваемого трепетания жизни в его книгах. Бабочки, живущие здесь и сейчас.
    
    А здесь – прямой ответ Джеймсу и Набокову. Биение жизни доходит до своего смыслового предела в предсмертном трепете, где слетают белила пыльцы, где все декоративное оказывается по ту сторону жизни, ее пружинистой повадки, ее смертельной красоты. Вот два поэта: Франсуа Вийон (родившийся 1 апреля 1431 года) и, по преданию, кончивший свою жизнь на эшафоте, и Шарль Бодлер, родившийся 4 апреля 1828 года, жизнь которого, по другому, не менее достоверному преданию, сгубил опиум. Но их бунт против декоративности был абсолютно различен: у Вийона в крови, у Бодлера – в чернилах. Опубликовав свой знаменитый сборник "Цветы зла" и получив отповедь всех "приличных" критиков, шокированных этой книгой, Бодлер с горечью писал: "Разве актер, выступающий на сцене, ответствен за роли преступников, им изображаемых?". Для Вийона этого вопроса не существовало, потому что стихи и не были для него ролью. Он прожил жизнь настоящего бродяги и бандита. Там, где Бодлер боролся с общепринятой моралью (и, отчасти, боролся с нею в самом себе), Вийон ее просто не видел – а, вернее, видел в ней заклятого врага, реальную угрозу своей жизни, своему способу существования. Но это не помешало, а скорее помогло ему оставить, может быть, самые лучшие строфы во французской поэзии. Прошло пятьсот лет – а их ритм кажется абсолютно современным, почти рок-н-рольным:
    Я знаю мир - он стар и полон дряни,
    Я знаю птиц, летящих на манок,
    Я знаю, как экю звенит в кармане,
    И как звенит отточенный клинок.
    Я знаю, как поют на эшафоте,
    Я знаю, как целуют, не любя,
    Я знаю тех, кто "за" и тех, кто "против",
    Я знаю все, но только не себя...

    Жизнь была для него ритмом, движением, непрерывной цепочкой событий, и его "Знаю все, но только не себя" – скорее произносится с гордостью и угрозой, нежели с растерянностью. А Бодлер знал себя, но с удивлением обнаруживал, что не знает этот мир. Париж несколько столетий спустя после вздернутого на виселице Вийона хранил те же нравы – бабочек, но только не набоковских, а "ночных", бандитов, нищих, умирающих стариков. Как любой большой и "вечный" город, он хранит в своих закоулках эти цветы и в наши времена. Бодлеру хватило мужества почувствовать в них красоту, но он не готов был стать частью этой смертельной красоты. И тогда, словно дар свыше, на помощь пришел опиум. Опиум сделал его изгоем – не меньшим, чем Вийона. Опиум направил его к смерти и радости. Но все это не так важно, в конце концов каждый как-то умирает. Важнее другое: неповторимое сокровище может быть очень простым, грубым, грязным. Не красота дает жизни красоту. Тогда – что?
    
    Леонардо да Винчи (он родился 15 апреля 1452 года, и, выходит, был младшим современником Вийона) искал красоту в пропорциях человеческого тела и окружающего человека мира. В пропорциях, а не в декоративности. Он открыл в своих картинах красоту боли, страдания, смерти, старости. Ему казалось, что существует абсолютная формула, делающая при должной соразмерности прекрасным все в мире – и в его картинах эта формула правда действует. Вот только современный ему мир художник воспринимал с горечью, почти с отчаянием. И изобретения, сделанные им, вряд ли могли этот мир улучшить: многозарядная пушка (прообраз пулемета), боевая подводная машина, бронированная колесница... Одним из последних изобретений великого Леонардо была летающая машина, которую он испытывал со своими учениками в серединной Франции, возле замка, подаренного мастеру французским королем. Машина была прекрасна, она в совершенстве копировала все пропорции крыльев птиц, но не могла оторваться от земли. Как не мог оторваться от палубы корабля бодлеровский альбатрос. Мучительная тяга земли, смесь полета и смерти, знания и незнания. И пропорции здесь ничему не учат, красота в пропорциях лишь на холсте. Взлететь она не способна...
    
    Апрель продолжает свой перестук капель. В чем красота человеческой жизни? Ее не запрешь в книге, не изобразишь на картине. Это лишь намеки, хотя и очень достоверные намеки людей, знавших красоту. И все-таки во всем совершенстве она – здесь и сейчас. Если зачем-то и существуют книги, картины, музыка, так вовсе не для того, чтобы ими восхищались. И не для того, чтобы мы восхищались их авторами. Для чего же? Ну, может быть, хотя бы для того, чтобы мы оглянулись вокруг и увидели: Апрель... Потому что о нас никто не вспомнит с той силой и страстью, с какой мы любим эту мгновенную жизнь даже в самые трудные ее минуты. А ее красота называется счастьем, и это уже за рамками текста.
    
     С.Т.


Печать Опубликовано : 30 Сентябрь 2007 | Просмотров : 3963

Русские вилы Конкурс экспромтов Пути Никола Тесла Календарь Звуковые фаилы Книги Американская мафия Галерея Юлии Кочуриной КПК для пишущих
џндекс.Њетрика ЕЖЕ-правда Всемирная литафиша
© 2017 www.danneo.com