ПЕРИФЕРИЯ

журнал под редакцией
СЕРГЕЯ ТАШЕВСКОГО

RUSSIANPOEMS.RU

Введите слово для поиска :

Аль Капоне: Когда у тебя не будет врагов...

TEXT +   TEXT -           


Чигако, зима, 1919 год. Морозный вечер. У редких прохожих пар идет изо рта, да и одеты они небогато, в легкие пальто, и съежившись пробегают мимо невыразительных дверей какого-то заведения без вывески, сквозь заиндивевшие стекла которых едва-едва пробивается красный свет. Зазывала только успевает шепнуть им вслед посиневшими губами: "У нас самые сладкие в Чикаго девочки", да, если повезет, схватит за хлястик пальто или за воротник, но сразу и выпустит – ну, не нужны им девочки, ни сладкие, ни соленые! Им бы до дому добраться по такой погоде. Убогое место. Ничего себе доходный бизнес у Торио – "веселые" заведения в центре города! Центр – это для бедных, для иммигрантов, рабочих, железнодорожников. Тут тебе и фабрики, и склады, и товарные пути, и выпить-закусить на двадцать центов, чтобы не околеть от холода и тоски. Богатые живут по окраинам Чикаго, там у них своя жизнь. А этот высокий парень, зазывала, хоть одет побогаче и пытается выглядеть весельчаком да балагуром, тоже совсем замерз. Пританцовывает на месте, прячет руки в карманы, надвигает шляпу то на лоб, то на затылок... Да, не сладкая жизнь в Чикаго у Аль Капоне. А как все хорошо начиналось в Нью-Йорке, и надо же было так влипнуть!
    Нет, правда, начиналось все очень недурно, когда они познакомились с Фрэнки Йейлом, с самым классным парнем в городе! Он тоже итальянец, и приехал не так давно, не то что Аль, которому повезло уже родиться в Нью-Йорке, но Фрэнки ведет себя как будто уже три поколения тут живет. И все его боятся, потому что он сдержанный. Стреляет без промаха – но только когда это действительно нужно. Алю тоже надо учиться сдерживать себя. Выгнать эту итальянскую чуму из своей крови. Тогда будет удача. А на все их итальянские предрассудки, молитвы да традиции ему и так наплевать. То есть, разумеется, не на все. Если есть традиции или предрассудки у босса – они есть и у него. До тех пор, конечно, пока с боссом все хорошо, храни его Святая Мария...
    А холод-то какой – просто собачий! Просто убить кого-нибудь хочется, а не соблазнять их девочками. Но надо быть вежливым! Учиться надо манерам, как сказал босс, иначе опять влипнешь в историю, как в Нью-Йорке. Лицо сводит от холода, шрамы на щеке болят... Вот и с ними тоже глупая история получилась, потому что не умел себя вести! Все из-за этой девки, в ресторане, когда работал вышибалой. Ну, кстати, не очень-то и красивая она была, просто настроение так совпало. Тогда он и не понял сразу, что это грубо прозвучит: "Ах, какая у тебя попка, малышка!" – а она же была, что называется, в хорошей компании, да еще с братом... Брат, конечно, тоже погорячился. Погорячился... Ха! Три раза по лицу полоснул ножом. А потом испугался, когда узнал, что он, Аль, человек Фрэнки Йейла, побежал к Массерии, боссу всех нью-йоркских боссов, просить мира. И Массерия решил, что он прав, и запретил дырявить ему жилетку. Эх, жаль! Одно хорошо: как вспомнишь об этой истории, в которой не удалось отомстить – сразу кровь закипает, и как-то согреваешься на морозе. А, может, не вспоминать об этом? Позор все-таки... Не, давай, Капоне, остывай, остывай! Вспомни-ка лучше, почему ты здесь!
    А здесь он, друг и лучший компаньон знаменитого Нью-Йоркского гангстера Фрэнки Йейла, вот по какой причине: на него объявлена охота. Три месяца назад в одном баре случилась нехорошая история... Да! Отличная история! Он, Аль, просто переломал все ребра хаму-ирландцу, человеку Билла Ловвета. Фрэнки ведет с этими ирландцами войну, но аккуратно так ведет. Это же как по лезвию бритвы ходить – воевать в Нью-Йорке. Если бы там все как на настоящей войне решали только пули, они бы с Фрэнки давно уже победили. Но здесь лучший друг может предать в самый важный момент, а тот, кто заплатит полиции больше денег, возьмет верх без единого выстрела... Ирландцы контролируют эту территорию уже тридцать лет, у них всюду связи, и вытеснять их можно только постепенно, потихоньку! Так что иногда плохой мир лучше хорошей войны. Фрэнки так и сказал: "Дело плохо. Сейчас Ловвет очень расстроен. Этот парень, которого ты отправил в больницу, был ему сильно дорог. Они тебя быстро вычислят по шрамам, и тогда, хоть в броню тебя заверни и поставь всех ребят Бронкса с пушками беречь твой покой – все равно найдут. Сам знаешь, мы бы поступили так же. Так что давай, уезжай из Нью-Йорка. Мне тебя, конечно, будет не хватать, но я утешусь мыслью, что ты жив. А через пару лет Ловвет остынет (может, хм, совсем остынет? Не плохо бы...), и тогда ты вернешься. Давай, Ал, двигай в Чикаго. Сегодня же. Сам знаешь, там Торио – так что без дела не останешься".
    Да уж, без дела тут не соскучишься! Такое дело! Вонючий центр города. В Нью-Йорке все наоборот: в центре живут богатые, а здесь трущобы какие-то. Конечно, куда не пойди отсюда – в любой стороне наткнешься на кварталы ресторанов и казино, дальше приличные улицы, дома и виллы богачей. Но центр! Тут даже трамваев нет. А этот бордель – просто какая-то роза в пустыне. И девочки, откровенно говоря, так себе. Хотя, конечно, для этих мест, и за два доллара – высший класс! Но тут два доллара – деньги. Вот в чем проблема Чикаго: все хотят жить красиво, и ни у кого нет двух долларов. Даже у него сегодня только пятьдесят центов. Когда последний раз у него в кармане было только пятьдесят центов? Страшно вспомнить. Лет пять назад.
    Нет, с этим городом, с этим Чикаго, определенно надо что-то делать!

    
    Город и его хозяева
    Есть люди, которых не надо огорчать, и Аль Капоне относился именно к их породе. Работа зазывалой в одном из борделей той зимой не продлилась для него и трех дней – Джон Торио, хозяин львиной доли всех чикагских публичных домов, очень скоро получил весточку от Фрэнки Йейла из Нью-Йорка, и взял Аля под свое крыло. Собственно, принял, как по эстафете, стал его новым боссом. Торио был тоже из итальянских эмигрантов, живших сперва в Нью-Йорке, только приехал в Чикаго семью годами раньше – и по щекотливым обстоятельствам, дабы помочь своему давнему приятелю, "крестному отцу" всех чикагских гангстеров Джиму Колозимо избавиться от нескольких врагов. И остался здесь, под его крылом, а вскоре стал во главе одной из самых мощных чикагских гангстерских групп. Создал свою сеть борделей и публичных домов: какие-то купил, а два самых роскошных приобрел, женившись на их хозяйке. Чикаго был особенным городом – во всех отношениях. Индустриальным – да. Железнодородным (21 железнодорожная ветка, через которую поезда шли с Севера на Юг страны) – да. Но еще, и главное – совершенно беззаконным. Тут власть только разводила руками над любой "нравственной" проблемой.
    Вот характерная история: в семидесятые годы xix века в центре Чикаго, на улице героя Гражданской войны капитана Билли Уэллса все дома как-то вдруг оказались заняты борделями. Запрещенными, кстати говоря, законами штата! И жители этого района Чикаго написали мэру гневную петицию, требуя навести порядок, дабы не осквернять память героя. Мэр удовлетворил просьбу – и переименовал улицу в Пятую авеню. Словом, полный хаос.
    А Торио всегда и во всем любил систему: если заниматься нелегальным бизнесом, то тайком от властей. Тут же власти сами составляли немалую часть его клиентуры: полицейские, судьи, муниципальные чиновники... Надо было заниматься политикой, нужно было со всеми поддерживать хорошие отношения, следить, чтобы в мэрию попадали только "безопасные" люди, да еще противостоять конкурентам, которых в "веселом" бизнесе было хоть отбавляй. С кем-то приходилось заключать мир, скем-то – дружить. Именно такой, "мирной" тактики придерживался и босс Торио, Джим Колозимо – "Большой Джим", самый знаменитый чикагский мафиози, которому, собственно, он и пришел когда-то на помощь вместе со своим револьвером, когда появился в Чикаго.
    О, Джимм! С ним почитали за честь дружить и заместитель мэра, и начальник полиции. Со всеми он был очарователен, с каждым находил общий язык и улаживал любое недоразумение какой-то тысячей-другой долларов. Одно плохо было в Большом Джиме: он постоянно витал в облаках и знать не знал о выгодах, которую упускают буквально из рук те мелкие и большие банды, которые ему удалось объединить. Он думал только о публичных домах и игорном бизнесе, и слушать не хотел ничего о питейных заведениях, которые вот-вот обещали стать золотым дном! Ведь в Сенате уже утвердили сухой закон, завтра он вступит в силу по всей Америке, и тогда спиртное превратится в жидкое золото... Торио это понимал как никто другой – и уже готовился построить свою бутлегерскую империю. Но на пути к ней теперь, как назло, стоял его благодетель, босс, лучший друг – Джим Коллосимо. А в сущности – так размышлял Торио в разговоре с Аль-Капоне – выживший из ума старик, который гоняется за юбками. Но ты представляешь, – продолжал он, – что будет, если мы попробуем его убрать, и потерпим неудачу? В его власти весь город. Его слово имеет вес и здесь, и в Нью-Йорке. Считай, мы трупы. И в Чикаго нет такого человека, которому можно было бы доверить это дело...
    – В Чикаго, конечно, нет, – ответил Капоне. – Зато в Нью-Йорке есть один классный парень, который стреляет без промаха. Ты знаешь, о ком я. Позвони ему, он не откажется.
    
    Большая клумба
    ...Фрэнки Йейл приехал в Чикаго только на три дня, и так уж, конечно, совпало, что на третий день он попал на похороны Большого Джима Коллосимо. Случилось нечто ужасное: Джим, как всегда, заехал в свой любимый бордель, посидел в ресторанчике, а потом направился к выходу – и там, у дверей к нему подошел какой-то широкоплечий мужчина, поразительно похожий на Фрэнки Йейла (ну, может быть, не столь уж похожий, – сомневались благоразумные свидетели, – нет, конечно, совсем не похожий!) – выстрелил ему из револьвера в висок и исчез, как тень. Револьвер был калибра 0'45. Весь Чикаго переживал это чудовищное событие, а похороны Большого Джима превратились в гигантскую манифестацию. Город был заполнен цветами как одна большая клумба. Траурные венки, соперничающие в своей дороговизне, самый дешевый из которых стоил пятьсот долларов, а самый дорогой – десять тысяч, на роскошный катафалк приносили лидеры гангстерских групп, чиновники муниципалитета, высшие полицейские чины. Гроб из красного дерева, отделанный золотом, несли заместитель начальника полиции и трое самых авторитетных гангстеров. Эти роскошные похороны дали старт одному из самых странных состязаний в истории Чикаго – состязанию в помпезности проводов в последний путь. Особенно выигрывал от этой гонки О'бэнион, главарь одной из группировок, державший для прикрытия своего нелегального бизнеса большой цветочный магазин, в котором все гангстеры в обязательном порядке должны были покупать венки для своих соратников. Впрочем, он еще не знал, что в будущем ему предстояло стать чемпионом в этом странном виде спорта...
    
    Тир с прокурором
    Разумеется, другие гангстеры догадывались, кому была выгодна смерть Колозимо. Но дело обстояло так, что мстить за него оказалось некому. Большой Джим всех объединял – но не имел своей банды. Совсем другое дело – вопрос власти. Убив Колозимо, Торио и Аль Капоне нарушили шаткое равновесие между гангстерскими группировками. И в Чикаго зазвучали выстрелы...
    Большая часть мафиози в городе, как и Капоне, были итальянцами, но вот забавная подробность: местные мафиози умели стрелять куда хуже, чем их Нью-Йоркские коллеги. Часто стычки и покушения обходились вообще без жертв. Пистолетные пули летели мимо цели. Поэтому самым надежным оружием у чикагских гангстеров считался дробовик: убить из него было не просто, зато ранить и вывести противника из строя хоть на несколько недель – элементарно. Так было, пока Аль-Капоне при посещении одного из оружейных магазинов не обратил внимание на весьма экзотическое оружие – автомат Томпсона. Из этого восьмикилограммового сооружения, в круглом магазине которого содержалось сто пистолетных патронов, мог стрелять даже самый бездарный стрелок...
    Первая проба автоматов прошла немного неудачно. То есть результат был достигнут – и даже с лихвой: Капоне вместе с тремя своими сообщниками погнался на машине за лимузином, в котором ехали два гангстера из враждебной группировки, и буквально изрешетил их автомобиль пулями. Но по печальному недоразумению, вместе с гангстерами в машине в этот момент находился генеральный прокурор Чикаго, который как раз ехал с ними из подпольного публичного дома в подпольный бар пропустить рюмочку-другую. Ему почему-то и досталась большая часть свинца. Это уже был скандал федерального масштаба, и мэр Чикаго торжественно объявил войну городской преступности. Торио, на которого пали подозрения, пришлось на время покинуть город, и сдать все дела Капоне. А дела эти буквально обжигали руки...
    
    Цветы для О'Бэниона
    Самым опасным противником Капоне и Торио был О'Бэнион.
    Этот ирландец, главарь одной из самых мощных группировок в Чикаго, торговавший пивом и виски, все чаще предлагал свою продукцию барам, которые контролировали Торио и Аль Капоне, занижая при этом цены. Вернувшийся из изгнания Торио попытался с ним договориться, и вроде бы компромисс был достигнут: О'Бэнон продал свой бизнес по сходной цене. Но в момент утверждения сделки на пивоварню, которую покупал Торио, нагрянула полиция, вызванная О'Бэнионом, и как хозяина схватила самого Торио. Попытка дать взятку новому прокурору ни к чему не привела – Торио был осужден на полтора года тюрьмы за нарушение сухого закона. Аль Капоне, вновь оставшийся один на один со всем преступным Чикаго, хотел отомстить за друга. Но как? О'Бэнион был очень подозрителен и осторожен, всюду ходил с телохранителями, и убить его казалось почти невозможным... В конце концов из Нью-Йорка вновь был выписан Фрэнки Йейл, и у О'Бэнона состоялись самые пышные похороны за всю историю Чикаго. Весь его цветочный магазин пошел в ход.
    Но к 1925 году Торио, отсидев в тюрьме, в достаточно комфортабельной камере, половину причитавшегося срока и благодаря адвокатам досрочно выйдя на свободу, решил окончательно удалиться от дел. Он уехал с семьей на родину, в Италию. Власть над городом переходила к Аль-Капоне, почти не известному до сей поры гангстеру. Его знали лишь приближенные – и враги, и кого было на тот момент больше, как говорится, большой вопрос...
    
    «Наша работа и так тяжела»
    Капоне твердо верил, что худой мир лучше доброй войны. В 1926 году он собрал всех – и врагов, и своих сторонников – в подпольном ресторанчике, и произнес такую речь: "Мы превратили большой бизнес в глупую игру в войну. Наша работа и так тяжела и небезопасна. Нет смысла усложнять себе жизнь взаимной ненавистью. Пусть все прошлые дела считаются закрытыми. Никакой стрельбы, никакой мести!" Речь его, подкрепленная молчанием охраны с автоматами, видимо, показалась всем собравшимся достаточно убедительной. По крайней мере, спустя несколько дней с одним из мафиози, Бобом Мак-Каллохом, произошел вот такой буквально легендарный случай, доказывающий, какой вес уже тогда в Чикаго имели слова Аль-Капоне:
    Обычный боевик одной из банд, известный в городе каждому полицейскому Мак-Калох ехал по Мичиган-авеню, когда его машину остановил за превышение скорости. Всю машину обыскали – но не нашли в ней никакого оружия. Это было невиданно для Чикаго! Полицейские недоумевая смотрели на Мак-Калоха, когда он довольно улыбнулся: "Вы что, еще не знаете? У нас мир, господа! Разве иначе я бы вышел из дома без револьвера?".
    
    Не забудте вашу шляпу и вашу пулю!
    Ах, когда бы все было так просто! Мир не желал устанавливаться навсегда. Если Капоне удалось поймать равновесие в Чикаго, то в Нью-Йорке у его друга Фрэнки Йейла все еще оставались проблемы. И под новый, 1926 год Капоне представился случай вернуть Фрэнки долг за его услуги в Чикаго. Приехав в Нью-Йорк, чтобы положить на операцию в одну из лучших американских клиник своего сына, у которого после перенесенной простуды почти пропал слух, Аль Капоне не преминул накануне Рождества назначить встречу со своим другом в клубе "Адонис", где когда-то в стародавние времена работал под его началом вышибалой. Но накануне встречи до Фрэнки дошли неприятные известия. Дело в том, что Бил Ловвет, имевший когда-то зуб на Капоне, стараниями Фрэнки был уже три года как мертв, но его банда еще подавала признаки жизни. Главой ее теперь стал родственник Билла – Ричард Лонерган, и он искал случая, чтобы отомстить Фрэнки. Рождественская встреча, о которой договорились друзья, становилась предельно опасной – потому что по информации, дошедшей до Фрэнки, Лонерган планировал совершить на клуб налет. Однако Капоне не стал отменять встречу.
    – Сделаем так: ты, Фрэнки, будешь просто играть роль статиста, сядешь за столик подальше в углу и станешь смотреть что происходит. Остальное я беру на себя.
    Остальное состояло вот в чем:
    Когда вечером люди Лонергана подъехали к клубу "Адонис", на улице их встретил любезный швейцар, удивительно похожий на знаменитого Аль-Капоне. Однако Лонергана нельзя было так просто провести! Разве это возможно – Капоне, который опять работает вышибалой? Разумеется, он не поверил своим глазам, и спокойно вошел в клуб. Швейцар последовал за ним. Ни о чем не подозревая, люди Лонергана направились в сторону Фрэнки, когда свет вдоль стен в темном баре вдруг погас, и они оказались в единственном освещенном месте, прямо под люстрой. Тотчас из-за ширм вдоль стены вышли боевики Капоне, и открыли огонь. Лонерган пытался спрятаться за массивным роялем, но пуля настигла его у самого инструмента, и он мертвым рухнул на открытую клавиатуру. Это был последний аккорд в той войне, которую вели в Нью-Йорке ирландская и итальянская мафия – и автором этого аккорда стал Капоне...
    
    Налет
    Капоне стал хозяином всех бутлегеров Чикаго – но радости это не приносило. Зато приносило деньги. Большие деньги, несколько миллионов в год. Правда, тратить их было почти некогда: разве что на скачках и боксерских матчах, где он давал волю своему азарту, своей горячей итальянской натуре, которую держал под узцы все остальное время. Боже, как он изменился за эти годы! В нем не узнать было того простого парня-зазывалу, который мерз у "веселого" заведения в 1919 году. Торио научил его многому. Держать себя в обществе, разбираться в классической музыке, ценить изысканные вещи. А кой-чему и учить не пришлось – этому само собой научили богатство и власть. Жестокости и расчету, недоверчивости, почти звериному инстинкту самосохранения.
    Именно этот инстинкт бросил его на пол в маленьком баре летом 1928 года, когда снаружи по улице промчалась машина, из которой кто-то стрелял холостыми патронами во все стороны. Они хотели привлечь его внимание, хотели, чтобы он подошел к окну, когда машина проедет, но он почувствовал неладное. Глупцы! Спустя минуту у окон бара, в котором за столиками и стойкой собралось человек пятьдесят, появился целый кортеж их десяти черных лимунзинов. Машины неторопясь проехали мимо окна, по очереди поливая бар автоматными очередями. Последняя остановилась, из нее выпрыгнул человек с автоматом, и выпустил весь магазин по лежавшим на полу заведения людям, затем вскочил в авто и умчался. Настала тишина. Весь многолюдный в это время дня квартал выглядел так, будто здесь шли многодневные бои. Расстрелянные дома и автомобили, вся улица в осколках стекла... По подсчетам полицейских, нападавшие выпустили более тысячи пуль. Это, пожалуй, был самый массированный налет в истории гангстерских войн. И самый неэффективный. Поразительно, но единственной его жертвой оказалась случайная посетительница бара, которой в глаз попал мелкий осколок стекла! Нет, стрелять в Чикаго явно не умели...
    
    Ответный ход. День Святого Валентина.
    Но Аль Капоне знал, кто, скорее всего, организовал это нападение. Кандидатов было двое. Бандиты его лучшего друга Фрэнки Иейла из Нью-Йорока, который уже несколько месяцев был мертвым другом, потому что с некоторых пор стал угонять его, Капоне, грузовики с виски. Бизнес есть бизнес! Если когда-то Торио не пожалел ради интересов дела своего лучшего друга Большого Джима, почему Капоне должен был жалеть Фрэнки? Но он, можно сказать, пожалел – послал в Нью-Йорк самую быструю смерть, какая у него была. Или Моран. Даже неприятно звучит эта фамилия – Моран. Выскочка, мелкий гангстер, который, пока Капоне сидел в тюрьме, возомнил о себе невесть что. Судя по тому, как стреляли, это были его ребята...
    С бандой Морана все равно надо было разобраться, он вел себя все наглее и наглее. План действий родился быстро.
    14 февраля 1929 года Морану позвонил неизвестный и сообщил, что ему удалось угнать грузовик Капоне с первосортным виски. Он готов доставить его на склад банды. Это был обычный случай – гангстеры часто крали друг у друга, и Моран поверил. Он приказал своим лучшим людям собраться в гараже, чтобы принять товар и рассчитаться с доставщиком. Но в назначенное время к гаражу подъехал не грузовик, а полицейская машина, из которой вышли двое в форме чикагских полицейских и еще четверо в штатском, с автоматами наперевес. Первыми в гараж вошли "полицейские", разоружили семерых гангстеров, и приказали им встать лицом к стене. Никто не сопротивлялся – все сочли это обычной проверкой документов. Но когда люди Морана повернулись к стене, в гараж вошли те четверо с автоматами, и в упор расстреляли всех семерых гангстеров. Сам Моран, опоздавший на встречу, чудом остался жив – но в одночасье лишился своих лучших людей. Это было самое кровавое убийство за всю неспокойную историю Чикаго, и газетчики, да и полиция немедленно связали его с именем Аль-Капоне. У того, разумеется, было железное алиби. Но, так или иначе, именно с этого дня его слава перешагнула границы штата. Она стала всеамериканской, и даже всемирной. Имя Аль-Капоне становилось нарицательным, как имя кровавого убийцы, которому плевать на любой закон. Сам Капоне такой славы для себя вовсе не хотел. Он старался казаться добропорядочным бизнесменом, обывателем, которому по недоразумению приписывают все грехи... Но было уже поздно.
    Потому что с того дня каждое свое заседание в Белом Доме президент заканчивал одними и теми же словами: "Когда же вы арестуете этого Аль Капоне?".
    
    Юридический казус
    Но подобраться к Капоне (как, впрочем, и к другим чикагским гангстерам) было не так просто. Его можно было трижды арестовать, но в суде любое дело лопалось как мыльный пузырь, потому что ни один человек в здравом рассудке не желал выступать свидетелем в пользу обвинения. Можно было бы придраться к какой-нибудь мелочи, вроде ношения оружия – но теперь Капоне оставлял свой пистолет дома, довольствуясь услугами двадцати вооруженных охранников и броней семитонного лимузина, сделанного для него по спецзаказу. В законах штата была лишь одна лазейка – статья о бродяжничестве. И суд попытался эту лазейку использовать, объявив, что раз Капоне уже много лет не имеет никаких официальных источников дохода, значит он является бродягой. Миллионер-бродяга, который в перерыве между заседаниями курит такие сигары, которые не по карману ни судье, ни прокурору! Где он их берет – может, подбирает на тротуаре? Это было настолько смехотворно, что даже присяжные улыбались во время заседания. Капоне популярно объяснил собравшимся, что ему просто очень везет на скачках и боксерских матчах, выигрыши и составляют весь его доход. Он даже назвал сумму. Крыть было нечем, суд провалился.
    Однако Капоне сделал одну ошибку, о которой и не подозревал. В те времена считалось, что выигрыши – это деньги, которые не облагаются налогом. Но во времена разразившейся с 1929 года "Великой депрессии" судьи стали внимательнее относиться к налоговому кодексу, и выяснилось, что об этом в нем нет ни слова. А, значит, Капоне уже много лет злостно укрывается от выплаты налогов!
    Новое дело против Капоне было собрано буквально за несколько месяцев. Адвокаты, убежденные в победе своего подзащитного, действовали в пол-силы. Казалось, их клиенту ничего не грозит. Но, к их удивлению, прокурор и судья были настроены очень решительно. У них было личное указание президента – дать Капоне максимальный срок. И 22 октября 1931 года он его получил: десять лет лишения свободы в тюрьме строгого режима...
    
    Эпилог
    Тюрьма на острове Алькатрас, в двух километрах от побережья Сан-Франциско, была построена по личному распоряжению президента Рузвельта в 1933 году специально для таких преступников. Здесь не было камер с телефоном и телеграфом, как в тех тюрьмах, где Капоне сидел предыдушие два года. Не было сигар. Не было вообще никакой связи с внешним миром, посещение заключенных дозволялось только ближайшим родственникам. Это была необычная, напичканная электрическими детекторами и бронированными дверями, очень жестокая тюрьма, в которой Аль Капоне перестал быть великим и ужасным Капоне. Сокамерники, отчаянные убийцы, насильники, маньяки, собранные сюда со всей Америки, не видели в "крестном отце" чикагской мафии ничего особенного. Это были полубезумные люди, не рассчитывавшие когда-либо выйти на свободу. Срок, который позволял надеяться, был только у Капоне – и это делало его объектом всеобщей ненависти. Его унижали, дважды пытались убить, но, говорят, он хорошо усвоил уроки – как "держать себя в руках", и старался не отвечать на удар ударом. Да и сил у него на это уже почти не было...
    В 1934 году у Капоне обнаружилась болезнь, которую он получил еще в "веселые" чикагские времена: сифилис на последней стадии. В те годы еще не было антибиотиков, и болезнь можно было только «притормозить». С ней жили десятилетиями, не выздоравливая, но и не умирая. Лишь в очень редких случаях сифилис приводит к помешательству, но Капоне и тут не повезло: он стал терять память, перестал ориентироваться в пространстве, растерянно бродил по тюремным коридорам и все время говорил, что у него большие планы, большие планы... Он должен заняться благотворительностью, поддерживать промышленность, строить фабрики... Он чувствовал себя совершенно счастливым, и говорил о том, что у него нет врагов, которых он не мог бы простить. Наконец-то у него нет никаких врагов...
    
    Во Флориде есть местечко, которое называют Пальм-Айленд. Набережная, песок. По набережной медленно, с трудом передвигая ноги, идет человек в пижаме, халате и тапочках. На пол-пути оборачивается, чтобы посмотреть на свою виллу, одну из самых красивых вилл в Америке, окруженную высокой стеной и живой изгородью... В воздухе – полуденная жара, но его знобит, и все кажется, что над головой валит снег, и под ногами – снег. Маленькая кофейня открыта, хозяин радостно приглашает его к столику, человек устало садится, закуривает хорошую сигару, и, поеживаясь, открывает газету. На первой странице дата: что-то такое июня 1946 года. Последнего года его жизни. Что на других страницах – неизвестно. Наверное, люди до сих пор пишут и читают об окончании самой жестокой в их истории войны... Но на последней полосе, если присмотреться издалека, видно фривольное объявление: "Самые сладкие девочки в Чикаго". И, может быть, вся история так и начинается – с последней газетной страницы?
    
    © Сергей Ташевский
    Все вопросы о перепечатке - periferia@yandex.ru

Печать Опубликовано : 30 Сентябрь 2007 | Просмотров : 4297

Русские вилы Конкурс экспромтов Пути Никола Тесла Календарь Звуковые фаилы Книги Американская мафия Галерея Юлии Кочуриной КПК для пишущих
џндекс.Њетрика ЕЖЕ-правда Всемирная литафиша
© 2019 www.danneo.com