1.
   На прошлой неделе ездил из Москвы в город Мышкин 
(На Волге, рядом с Угличем, дорога на машине занимает 5 
часов - около 300 км.). Это мой любимый город, и один из 
самых маленьких в средней полосе, население едва 
дотягивает до 6000 человек. О нем нужно бы написать 
очень много, чтобы стало ясно, о чем речь, но здесь в 
конце концов лишь впечатления, и потому буду краток: 
Мышкин - самое провинциальное место, старый 
купеческий город вдали от всех дорог (раньше дорогой 
была Волга), почти весь одно-двух-этажный, с 
патриархальными нравами и без всякой промышленности. 
Единственная работа для 500 человек - 
газоперекачивающая станция. Город живет туризмом - 
единственным в мире музеем мышей, который в начале 
перестройки основал бывший учитель, журналист 
Владимир Александрович Гречухин. Основная 
мышкинская идея - создать собственную культурную 
среду, .отпочковаться. от Москвы, забыть о ее 
существовании. И это до сих пор удавалось почти с 
блеском. Старинная типография печатает местные книги 
(стихи мышкинских поэтов, провинциальные, но иной раз 
весьма неплохие), издаются краеведческие учебники для 
единственной местной школы, печатаются путеводители, 
сборники местных сказок, и так далее (а туристы страстно 
покупают), проводятся исторические и литературные 
конференции на всю ярославскую область, и библиотека 
здесь - центральное и очень посещаемое здание, с 
ковровыми дорожками. Восстанавливают церковь и 
кладбище. И манеры очень интеллигентные, и пьют не 
слишком сильно. Словом, без пяти минут идиллия - при 
том, что о деньгах в Мышкине почти забыли, зарплаты и 
пенсии платят очень так себе, как и везде, и живут 
горожане за счет огородов и натурального обмена. Словом, 
такое несуетное, не-московское существование, которое 
поневоле умиляет, а что за ним стоит - это совсем другое 
дело, и с обобщениями спешить совсем не хочется.
   Но все это так, преамбула. Зимой-то жизнь в Мышкине 
замирает, и музей мышей (а вместе с ним и краеведческий, 
площадью чуть не в четверть города) стоит холодный, без 
отопления. И народ сидит по домам, телевизоры смотрит. 
Но на этот раз было воскресение, последний день 
масленицы, и весь город оказался на улице. Гуляли в 
основном в центре, у здания администрации, горку там 
построили, еще что-то, что полагается на масленицу, а я 
решил все-таки заглянуть в музей. И встретил там его 
.хозяина., Владимира Александровича, расчищавшего от 
снега дорожки между деревянными  музейными домиками. 
Мне показалось, что с лета он как-то постарел, погрустнел, 
и сперва был неразговорчив, но потом стало ясно, почему 
не гуляет на празднике вместе со всеми. Праздник-то 
устроил мышкинский мэр, а насчет отопления музея 
(который кормит весь Мышкин) не хочет и пальцем о 
палец ударить. Хотя все время проводит заседания о том, 
как привлечь побольше туристов в город, как бы открыть 
для этого народные промыслы, какие еще народные 
праздники возродить, какие придумать нововведения...
   Я удивился - помнил ведь, что отношения между музеем 
и администрацией еще летом были вполне 
.дипломатическими.. И какой смысл придумывать новые, 
утопические проекты, если надо .раскручивать. тот, что 
сейчас еще не закончен, и только начинает прославляться 
на весь мир (и по американскому телевидению были 
десятки репортажей, и диснейлэнд здесь устраивал 
фестиваль, и толпы иностранцев летом приезжают - 
именно из-за этого уникального музея)? А Владимир 
Александрович грустно посмотрел на меня и сказал: .Да 
ведь чиновники - это такая особенная порода! Они живут в 
параллельной реальности. Даже здешние, мышкинские. 
Они ведь и хотят-то хорошего, и все для блага города, но 
им нужно что-то такое изобрести самим, чтобы фанфары 
именно в их честь играли. А чужого им не нужно - в 
смысле, чужих идей..
   
   И вот этот разговор - отправная точка для впечатления, 
которое уже будет  коротким. В общем, Мышкин - это 
модель психологически стабильной России, которая уже 
давно разрушена в мегаполисах и большинстве поселков и 
городков. И здесь становится ясным, откуда может прийти 
такое разрушение...
   
   Впечатление же - что мы не умеем обращаться с властью, 
и не представляем новую власть без оригинальных идей, но 
вся их оригинальность - в том, что директор музея должен 
сам взять лопату и раскапывать дорожки (как некогда и 
Гейченко в Михайловском), создавая, на наш взгляд, что-
то весьма будничное. А наши общие праздники всегда 
связаны с теми, от кого мы зависим - и это уже совсем не 
оригинально.
   
   
   2.     
   Мой друг, редактор одной по-всякому известной газеты, 
зашел ко мне не в лучшем расположении духа. А вышел -
спор. В частности - на философские темы, а в общем на 
религиозные. За окном мела метель, довольно классично 
выл ветер, что-то выпилось и горячило, словом крику было 
много. Теперь уже трудно этот крик восстановить, и 
разобраться, когда там разговор зашел о творчестве и 
свободе. 
   Мой друг полагал (не вообще, а именно в данном 
настроении, - существенное примечание ко всем 
категорическим высказываниям), что творчество и 
вдохновение - не от Бога, и вообще их мистическая 
подоплека крайне сомнительна. В устах другого это был 
бы обычный словесный мусор, но мой друг - блестящий 
поэт, и глубоко верующий человек, кстати и газета его 
посвящена религиозным делам (а может, и не кстати). 
   Ну, словом, спор вышел на новый виток, поскольку я 
придерживаюсь иной версии. И оказалось, что причина 
такой материалистической точки зрения моего друга в том, 
что он просто не хочет, чтобы им управляли в самом 
важном деле, которое он самостоятельно способен сделать 
на земле. И сколько я ни уговаривал его, что вдохновение - 
не управление, а лишь импульс, он не желал согласиться с 
тем, что оно - во власти Божьей. И пытался привести 
примеры .разрушительного. творчества, которое, по его 
мнению, никак не могло произойти под диктовку свыше. 
Словом, спор, грозивший стать бесконечным,  прервался 
каким-то естественным образом, и мы расстались.
   
   Спор - спором, да и предмет его был столь 
умозрительным, что когда крик закончился, охота 
настаивать на своей безоговорочной правоте сразу исчезла. 
Но меня он навел на совершенно иные мысли, связанные 
со сменой религиозных концепций в истории цивилизации, 
с определение места человека в мире, - ах, какие, право, 
громкие слова... И, тем не менее, кажется интересным 
проследить, как человек обретал в каждой новой 
мировоззренческой концепции (от язычества и пантеизма, 
от христианства, прошедшего через средние века и 
возрождение - до атеизма, материализма и 
экзистенциализма, и новых возвращений к традиционной 
вере) именно некое свободное место на земле, свое, 
свободно выбранное местоположение в Творении - а потом 
обносил его забором из догм, постулатов, законов, и сам 
же начинал этим тяготиться, и в конце концов разносил в 
клочья этот забор, чтобы вновь свободно определить свое 
место в мироздании. И, вероятно, природа творчества 
такова, что не терпит никакой окончательной привязки, 
никакой окончательной определенности, и в этом смысле, 
конечно, анти-религиозна (если видеть в слове .религия. 
только его латинский корень .religion. - связь). В этом, 
конечно, есть и человеческая гордыня, но куда больше - 
понимание самостоятельной ценности творчества, вне 
идей, определяющих  миропорядок. Но если понимать 
религию как такую же неопределимую область 
человеческих действий и переживаний, ведущих его к 
внутренней свободе, а не как набор догм, которые 
искусство неизбежно разрушает, их мистическая природа 
покажется очень схожей... 
   
   
   Вот, собственно говоря, два впечатления-размышления за 
последнюю неделю. Америка в них не открыта, но, 
кажется, как-то они между собой связаны. Может быть, 
темой власти и гордыни. А может быть, личными 
ассоциациями автора, которым, впрочем, не следует 
слишком доверяться - субъективное дело!
   
   До встречи через неделю (в следующий понедельник, 
поздно вечером).
   
   С.Т.

ПРОШЛЫЙ НОМЕР    СЛЕДУЮЩИЙ НОМЕР