Темные дни.

   Из впечатлений - довольно поверхностных - 

несколько снегопадов, ритмичный участок жизни с 

ниточкой, связывающей с неким .большим. миром - 

радиобудильником и приемником в машине, когда едешь 

на работу, в редакцию, и несколько сот прочитанных 

страниц. Все это не события, а впечатления довольно 

глухие, если не считать одного утреннего 

радиосообщения, но оно настолько чернушно, что 

останавливаться на нем не буду.

   Впрочем, не далее как сегодня в руках - книжка по 

истории Тверского бульвара, в которой с удивлением 

обнаруживаю текст, прямо относящийся ко мне - об 

истории первого .Демсоюзовского. митинга на 

Пушкинской площади, где меня забрали. Занятно. Там 

цитируется статья из .Правды. по поводу этого события - 

и почти невозможно представить, что на моем веку, всего 

10 лет назад, так можно было писать - с осторожной 

политической желчью, в форме не то доноса, не то 

самооправдания... А люди, так писавшие, сегодня среди 

нас - и, страшно подумать, в чем-то не хуже нас, имевших 

честь впоследствии нагрешить в ином стиле.

   Ах, разумеется, надо объяснить. Общественно 

совершенный грех, потеря лица (хотя бы и под 

псевдонимом) - конечно, дело подлое. Но ведь по природе 

своей - не скрытное, а вполне декларируемое. Как-нибудь, 

а отвечать придется сразу, пусть и не жизнью, а только 

добрым именем. Конечно, защищать этих людей нелепо, 

но можно сказать по-другому: .ах, уж эти - продавались, 

так продавались!.. В отличии от тех, кто обнаружил в себе 

гордыню позднее, и научился говорить без фальши (как и 

ТЕ) всего лишь о других, БОЛЕЕ ПРАВИЛЬНЫХ вещах. 

В их число я записываю и себя - по крайней мере в те 

минуты, когда тянет на moralite. Видимо, стиль меняется 

быстрее человека, а еще быстрее меняется пошлость, 

оганичивающая стилистический ход, как кисельные берега 

у молочной реки.

   

   Но эти прискорбные размышления не относятся к 

некоторой области, свободной от стиля, навязанного 

извне, и в объяснение мне охота сегодня привести пару 

притч, написанных чуть раньше. Вот они - целым куском:

   

   

   

   "Мне надоело писать. В конце концов, составлять 

буквы в слова не так трудно, однако дело стоит трудов 

лишь тогда, когда писать интересней, чем читать. Потому 

предлагаю зажмуриться и послушать истории.

   

   	Первая - притча. Несколько лет назад 

жило столько же поэтов. Время было дремучее и теплое, 

как говорится брежневское. Поэты они были, или не 

поэты на самом деле - не так для вас важно. Важнее 

другое: все они жили. Собирались раз в неделю в переулке 

у Чистых прудов, в маленьком кафе, где торговали кофе и 

дешевым итальянским вином. Сгребали столы в один 

большой стол. Если у кого случались деньги - покупали 

вина или кофе. А так - курили дешевые сигареты и читали 

стихи. Главная власть кафе, уборщица-старуха, 

отсидевшая по сталинским лагерям да на Беломор-канале, 

против них ничего не имела. Даже разрешала курить. И 

рассказывала в пьяные минуты, как "два раза стояла под 

винтовкой" - так ее и прозвали: "два расстрела". И сидели 

они по вечерам за сдвинутыми столами, читали, ругали 

сихи друг друга (а похвала у них стоила дорогого!), 

спорили, жили. Был среди них и красавец, по прозвищу 

Порутчик. Высокий, статный юноша из города Вятка (он 

никогда не называл его советским прозвищем "Киров"), 

учившийся в Москве на юриста. Учился он, впрочем, не 

очень тщательно - о чем подозревала и организация по 

прозвищу КГБ (но это так, к слову пришлось). К слову ли, 

не к слову -  кафе закрыли, компанию разогнали. 

Порутчика, писавшего слишком изящные стихи, 

мимоходом выгнали с факультета и сослали в Киров - не в 

Вятку же!	Но тут, как все знают, случилось тройное 

чудо: поумирали генеральные секретари, кое-кто отпустил 

возжи,  и Порутчику удалось зачем-то закончить свой 

юрфак - чтобы опять уехать, и не в Вятку родную, а в  

какой-то северный уезд за ней, в тмутараканную область - 

по распределению. А был он куда как хорош собою, росту 

двухметрового, волосы до спины, и ходил в старинной 

офицерской шинели. В ней и поехал, да с папкой стихов 

да томиком Бродского подмышкой. В тмутараканную 

прокуратуру  - помощником следователя.

   	И вот - чудо, и опять тройное. Приезжает 

Порутчик в тмутараканный поселок, который очень далеко 

на севере и от Москвы, и от Вятки - и, однако, похороны. 

Хоронят прокурора. Над могилой старший следователь 

лет шестидесяти речь говорит. Но вдруг следователю 

(рассказывают, что прямо посреди похорон)  

представляют  нового заместителя. Как был: в офицерской 

шинели, волосы до плеч, а в руках томик Бродского с 

отчетливо читаемым самиздатовским заголовком - 

"Конец, мол, прекрасной эпохи". Что делать! Старший 

следователь падает прямо в могилу прокурора (я не шучу), 

через сутки приезжает скорая - инфаркт. Прокуратура 

пустеет. 

   	Порутчик несмело отпирает здание, 

располагается. Несколько комнат, в углу мешок 

человеческих костей. Вещественные доказательства 

десятилетней давности. Приходит уборщица - третий 

постоянный работник прокуратуры. Порутчик, никогда не 

любивший дешевую мистику, естественно, просит ее 

выбросить мешок на помойку. Уборщица впервые за 

много лет узнает - что лежит в мешке. Немая сцена. 

Больше Порутчик уборщицы не видит. Зато он находит 

старинную (тридцатых, конечно, годов) печатную 

машинку, водружает ее на стол и, провозгласив 

"Прокуратура - это я!", начинает бегло печатать свои 

стихи... Он заклеивает их в конверты и отправляет в 

Москву друзьям-поэтам. Жизнь кафе на Чистых прудах 

продолжается - без всякой судьбы, условностей и 

географий. Продолжается - жизнь, никто ей не может 

помешать.

   	

   	И, впрочем, еще вторая история - если 

угодно, от противного. Азербайджан, Баку. Лето 1990 

года. Жутковатые дни, кошмарные ночи - армянский 

погром. Историк, отучившийся пять курсов в Москве, 

бакинский армянин как раз приехал домой к друзьям. 

Дальше - или много, или ничего. Острое чувтво 

опасности, постоянное соседство смерти. Он спасает две 

армянские семьи. Три дня они вместе со смертью: то 

смерть здесь рядом, в подъезде, то за перегородкой между 

квартирами, то входит в оставленную за минуту до того 

комнату, то ворвавшейся  толпой смотрит прямо в лицо - 

и приходится выкручиваться, вспоминая азербайджанский 

жаргон... Описать невозможно - это и не история вовсе, а 

ощущение приставленного к горлу ножа. Кто это 

ощущение знает - поймет, кто не знает - тем более... 

Наконец, развязка. Ночью в город входят, паля вслепую во 

все стороны, части знаменитого генерала. Пули высекают 

искры из балконных решеток, летят как теплый дождь. 

Армян эвакуируют - сквозь коридор разъяренной толпы в 

аэропорте. 

   	Сонная, поглощенная своими 

проблеммами Москва. Историк заходит к  другу, которому 

обещал еще давно помочь написать диплом о событиях 

1905 года в Баку (о резне, когда погибло пол-миллиона 

армян). Друг встречает его тревожно и радостно. 

Расспрашивает о событиях, потом оба садятся над 

рукописью. - Знаешь,- говорит друг - а я раскопал в 

спецхране новые материалы: как оно было. Сначала... - 

Было то-то и то-то? - спрашивает историк. - Да. А потом... 

- Потом они пошли... - Туда-то и туда-то? - Да. А откуда 

ты знаешь? Ты разве видел эти документы?

   	И они пишут диплом. И продолжается 

жизнь. Никто не может ей помешать."

   

   	Как история подчиняется нам - из одного 

довольно несущественного в стратиграфии факта, что мы 

живые! Мне надоело писать..

   

   

   

   

      



   Надеюсь, что вам не надоело читать. До встречи в 

следующий понедельник!

   

   

   С.Т.

ПРОШЛЫЙ НОМЕР    СЛЕДУЮЩИЙ НОМЕР