По моим представлениям, в доме должно быть 

тепло и сухо. Понимаю, что это стереотип, выросший из 

стремления к комфорту, но ничего не могу с собой 

поделать. А ведь иной раз куда мудрее довольствоваться 

тем что есть, ведь как часто стремление к комфорту 

может стоить нам жизни!

   Это, впрочем, призказка. А вот рассказка.

   Не дале как вчера случилось нам с отцом переехать 

Волгу и заночевать в Ярославской области в пустом 

незнакомом доме. Погода выдалась как раз такая, о какой 

в газетах не пишут: на том, ближнем к столице берегу 

реки еще была осень, хотя и гнуснейшая, а тут уже в 

одночасье легла зима. Первый снег беззастенчиво шел и 

шел, словно забыл что он первый, и намел настоящие 

сугробы, укрывшие вместе с озимыми и все остальное, 

что зимовать еще не собиралось: траву, белые и красные 

грибы под деревьями, дороги и дорожки, крыши домов. 

   До дома мы добрались уже в потемках, вкрутили 

пробки, и оказались в очень уютном жилище, 

напоминавшем отчасти даже поместье прошлого века: 

аккуратные диванчики по комнатам, журнальные 

столики, и пара настоящих вольтеровских кресел. Вот 

только пол кое-где играл в прятки со стенами, так что 

приходилось обходить провалы стороной. И все-таки при 

всем уюте обстановки холод уже вползал за нами со 

двора, так что первым делом мы бросились к печке.

   Печек, однако, оказалось две. Одна - в большой 

комнате - что называется "голландка" (да простят мне 

космополитизм, к этой печной системе я питаю особое 

доверие, и даже отчасти сложить такую умею из 

кирпича), а вторая - какая-то огромная и непонятная, вся 

закрытая тряпками и полотенцами, в кухне и  малой 

комнате. Увы, "голландка" просела вместе с полом и 

растрескалась, так что от ее услуг сразу пришлось 

отказаться, а вот вторая, странная печь - смотрелась 

молодцом. Ее мы и стали усердно топить, благо и дров 

вокруг было в избытке.

   Топить печку - дело, конечно, не хитрое, если 

делать это регулярно. Как кататься на объезженной 

лошади. А если топить ее первый раз за много лет - это 

совсем другое. Словом, первый дым наполнил комнату 

уже через пять минут. Мы внимательно обошли печку, 

проверив, туда ли кладем дрова. Вроде бы - туда (внизу с 

края была маленькая топка). Когда, открыв все двери, 

выгнали первый дым (вместе с первым теплом), было 

решено, что все дело в сырости, и сейчас печь просохнет 

и тяга пойдет. Так оно и оказалось - вторая вязанка дров 

сгорела со стремительным треском и особого дыма уже 

не дала (тепла, правда, тоже). За ней последовала третья 

и четвертая охапка поленьев...

   Когда мы принесли пятую охапку дров и ощупали 

печку со всех сторон в поисках теплых мест, родились 

первые подозрения: теплых мест не оказалось. Дрова 

между тем горели все так же игриво и весело. А откуда-

то из-под тряпок продолжал идти легкий, 

пощипывающий глаза дымок.

   Тогда произошло второе обследование печки 

(которую мы до сих пор считали неким тяжеловесным 

клоном "голландки"), и - о, ужас, с одной стороны под 

изящной занавеской, где была спрятана ниша для печных 

комфорок, мы обнаружили глубочайшую дыру, или нору, 

пробивающую почти всю печь насквозь. "Русская! 

Русская!" - закричал отец. Мы тотчас  вернулись к столу, 

выпили водочки и заспорили, что дальше делать.

   Между тем комнаты вновь постепенно 

наполнились дымом, который шел уже совсем непонятно 

откуда. Пришлось опять его выгонять (вместе с только-

только появившимся теплом). Ситуация вроде бы 

располагала к решительным действиям, поскольку снег 

за окнами шел и шел, утверждая полное наступление 

зимы.

   Отец авторитетно заявил, что с русской печкой он 

знаком не понаслышке, что топил ее с детских лет, и это 

очень просто. Надо только запихать в дыру поленья и 

поджечь. Мне же, слегка уже ошалевшему от дыма, такая 

версия казалась не убедительной. С чего это вдруг дым 

от этих поленьев пойдет именно в трубу, а не в комнату? 

Кроме того, если даже дым пойдет в трубу, откуда в этой 

закрытой норе возьмется приток воздуха для горения 

дров? Все это вроде бы не соответствовало законам 

физики. Но отец утверждал, что у русской печки свои 

законы, и как бы там ни было, все получается с Божьей 

помощью. В конце концов мы выпили еще немного и 

решили, что терять нечего. Печь была набита сухими 

дровами.

   Однако поджечь их оказалось не так просто: 

комфорка от нижней топки (которая, оказывается, 

служила только для приготовления пищи, вот потому 

почти и не грела) уже изрядно раскалилась и мешала 

развести огонь. В конце концов отец махнул рукой и 

сказал, что, пожалуй, я прав, и лучше эту русскую печку 

не трогать, а довольствоваться электрическими 

обогревателями и ложиться спать. Но меня самого уже 

разбирал азарт, я поджег большой кусок бересты, 

задвинул его к самым поленьям, и они разгорелись в 

полную силу. Погорели минуты две, а потом, к нашему 

несказанному удивлению, пламя вдруг посинело, и на 

глазах угасло. Из жерла печки тотчас повалил жирный 

дым, мгновенно наполнивший комнату уже так, что 

топор можно было вешать. Ругаясь друг на друга (отец 

продолжал при этом защищать достоинства русской 

печки, обвиняя меня в том, что я ее разжег, а этого-то и 

нельзя было делать, я же беззастенчиво эту печку крыл), 

мы полотенцами выгнали дым на улицу и вновь 

закрылись в изрядно уже посвежевшем доме. Я плюнул 

на все и прилег подремать на каком-то канапе, отец  сел 

чинить обнаруженный в поместьи цветной телевизор 

последней дореволюционной модели. Дрова в нижней 

топке давно прогорели, но электрообогреватель давал  

какое-то гомеопатическое тепло, и я положил на него 

ноги. Он поработал минут пять и с жутким грохотом 

лопнул у меня под пяткой. Я плюнул, выключил его из 

розетки, перевернулся на другой бок и заснул, слегка 

морщась от вновь наполнявшего комнату легкого 

дымка...

   Проснулся я от страшного крика: "Скорей, сюда!". 

В комнате вновь стоял едкий дым, и отец в его клубах 

кубарем скатывался с печки, держа в руках что-то 

большое и черное. Это было тлеющее ватное одеяло.

   Ватное одеяло - это русский напалм. Если оно 

загорелось, то уже не погаснет, если даже вылить на него 

пожарную машину. Выхода только два - либо бежать из 

дома, где загорелось ватное одеяло, либо вытащить его 

на улицу. Мы выбрали последнее. Ругаясь по-черному, 

отец отбросил его на снег и стал затаптывать. 

Бесполезно! Одеяло тлело все сильнее. Я сбегал к 

колодцу за водой и залил одеяло во всех горящих местах. 

На мгновение показалось, что оно погасло, но через 

минуту огонь вновь расцвел по краям. Пришлось 

принести еще три ведра, и только после этого удалось 

вернуться в дом. Но когда еще через пол часа мы вышли 

на улицу, одеяло вновь горело! Мы вылили еще два ведра 

воды и легли спать, а когда проснулись, оно вновь тлело 

среди наметенных за ночь сугробов. Вот такая это вещь. 

Возможно, оно и сейчас еще горит. Нет ничего теплее 

русского ватного одеяла - и нет ничего опаснее...

   С этого момента дым из печки перестал идти. Мы 

вновь проветрили комнаты, закинули дрова в маленькую 

дверцу и все-таки довели температуру в доме до 

приемлемой. Выпили и легли спать. Но спалось плохо: 

снились какие-то искры, дымовые завесы и пылающие 

стропила... На утро дом, казавшийся вечером старинным 

поместьем, предстал в менее привлекательном виде: 

конечно, вольтеровские кресла остались на месте, но все 

основательно пропахло дымом, а на полу лежали 

головешки и сажа. Надеюсь, отец  это приберет, и все 

вновь будет в лучшем виде. Я же успел вернуться в 

столицу и пишу эти строки, удобно прислонив ноги к 

батарее центрального отопления, и волнуюсь лишь об 

одном: только бы он вновь не затопил эту загадочную 

русскую печку! А, впрочем, кто ее знает - может, правда, 

с Божьей помощью она топит очень даже ничего? Тогда - 

да поможет ему Бог! Самое время: холодно.

   

   



C.T.

ПРОШЛЫЙ НОМЕР    СЛЕДУЮЩИЙ НОМЕР