О, какая вязкость в холодном воздухе, какая лень-спячка разлита по городу, окунувшемуся было уже в лето! Я сплю, сплю. Непробиваемо. Компьютер мерцает северным сиянием, стол завален неразгребенной бумагой, телефонные звонки как с того света, как с поверхности на подводную лодку. Дисцилированный воздух, около нуля.
    Что там, на улице? Столбики сирени показывают температуру, ветер гнет свою линию. Все ту же.
    Я знаю, что время движется импульсами, ударами, как кровь. Но меня бесят бесконечные паузы - и твердое знание что виной им ты сам. Следующий удар сердца, следующее пробуждение... Возможно, возможно, его не будет. Возможно. Северный ветер, сирень за окном.
    Меня тормошат тексты. Слабые и не очень, яркие и блеклые. В них хочется завернуться и согреться, но почему-то лишь холодное шуршание бумаги. Бумажная возня. Минуты, когда почти перестаешь доверять слову, понимаешь его отстраненность, символичность, вне-человечность.
    Этот странный механизм: когда слишком много - тогда не твое.
    Элементарное устройство человека, за всей сложностью интерпретаций: сосуд, в который не вмещается все. Не может вместиться. Отсюда - отстранение, равнодушие, агрессия. Только часть, только твое, свое, личное. Вот еще один источник холода - а не только тот, с циклонами и антициклонами.
    А хочется - всего.
    Я ищу выход. Выход за рамки слов, церемоний метафор, намеков и подмигиваний образов. Я ищу простой выход за пределы себя. За комок серого вещества, за сердце и тело, которым осталось мало. Не я первый. Выхода, очевидно, нет - поскольку не может быть он таким частным делом. Или выход давно есть, и он провозглашен, а частная мысль его закрывает.
    Раджниш с его маятником, промахивающим настоящее, в принципе лишь частный случай. Он указывает сбой в механизме вечного двигателя - не обнадеживая, что, дескать, оно должно работать. Может, и не должно. В чем ценность этого сегодня, если оно исчезнет вместе со мною? В чем ценность всего мира, если он исчезнет после моего тела? И в чем - если он не вмещается в меня?
    Нелепый вопрос с точки зрения того, кто кого переживет. Однако в продолжении ли суть?
    Я смотрю за окно. Я смотрю вокруг. Вещи, вещи... Ну, это, конечно, не так важно, они не так существенны как люди... И вдруг ловлю себя на мысли, что вот этот и вот этот предмет пережили уже не одного владельца - а все равно являются объектами моих наблюдений. Ну и что? А, пожалуй, то, что форма сохраняет некий укор человеческому легкомыслию. Укор пожирателям миров. Мы не способны насмерть употребить то, что сделали, прежде чем сойдем в могилу (правда, нынешняя цивилизация, преклоняясь перед добросовестностью предков, все-таки идет по иному пути: современные вещи делаются совсем не так, чтобы пережить хозяев. И это вернее)...
    Любые развалины - пантеон. Любая вещь, пережившая человека - пантеон. Чтобы забыть о смерти, мы делаем бумажные тарелки и пластиковые стаканы. Цивилизация всерьез включилась в гонку со смертью. Хорошо ли это? А что - хорошо?
    Верно одно: в нас здорово въелось умение потреблять этот мир, над которым мы когда-то были предназначены властвовать. И вот теперь холодный ветер выводит из равновесия, и слова не дают огня.
    Но это - всего лишь впечатления...
    Обернется по-другому - и все станет иначе. Чуть потеплеет на улице, на душе... И все-таки есть железные мысли, железные, железные, железные мысли как кандалы, разбить которые может только любовь.
    
    С.Т.