Человек устроен грубо: сильные впечатления вытесняют слабые. Возможно (а я почти в этом уверен), именно эти "слабые" впечатления, ощущения - они в нас куда более индивидуальны, и приближают нас к некоторым неоткрытым пространствам. И эти впечатления, увы, исчезают легче всего.
    Я, кажется, совсем недавно вернулся из небезынтересной поездки (путешествием, правда, назвать ее не решусь) по югу бывшей России - Абхазии, Кавказскому побережью и Крыму. Абхазия, совершенно разрушенная войной - несуществующее на карте государство. Десятки знакомств, лиц, судеб, ощущений. Но чего-то важного, как мне кажется, я все равно не ухватил. Да, Абхазия - раненая страна. Да, несчастная. Да, там есть ненависть и любовь, есть надежды, и свой способ жить, и свои способы выживать. И - невероятная красота гор и горных озер, и Новоафонский монастырь, и... Но, по-существу, все это лишь факты, причем общеизвестные. Можно, конечно, добавить к ним десяток-другой менее известных вещей, событий, имен, о которых довелось узнать, можно объяснить, почему там сейчас совершенно спокойная обстановка, и почему приезжает все больше туристов, и почему оружие есть у каждого местного жителя (а их на всю страну осталось всего 250 тысяч) - но никто уже много лет не выходит с оружием из дома, и даже не достает из тайников... Вообще, много чего можно рассказать и объяснить. Но ощущение... Ощущение - как абхазское вино: немного с кислинкой, немного с уксусом. Наверное, можно бы сказать, что в Абхазии, как и на всем, вероятно, русском Кавказе, присутствует какая-то двойственность, какая-то самоуверенная потерянность, которую очень трудно понять. Здесь живут люди, одновременно переживающие катастрофу войны, не желающие воевать, мечтающие о мире - но и не знающие других законов справедливости кроме закона мести. Люди, равно уважающие мудрость - и грубую силу. Они сами чувствуют, как мне кажется, эту раздвоенность сегодня. Все, абсолютно все абхазы мечтают, чтобы Россия взяла их страну под свое крыло, в свой состав, они настолько об этом мечтают, что уже придумали себе сказку будто все им уже обещано (на самом высоком уровне), будто сам президент России это сказал, и вот-вот приедет (или даже уже приезжал сюда инкогнито), и где-то в Абхазии полным ходом строят для него государственные дачи... Им это видится единственным выходом. И одновременно - почти все рассказывают об истории Абхазии что-то невероятное - будто она когда-то занимала чуть не весь юг России, все кавказское побережье. Гордость и неуверенность в себе - такая невероятная кавказская смесь. Мне кажется, это есть повсюду, и в Чечне, наверное, тоже есть - возможно, в этой двойственности один из камней преткновения чеченской войны. Войны никто не хочет - но в какой-то момент все берутся за оружие, чтобы нечто доказать самим себе...
    Абхазии в войне против Грузии помогали русские и чечены. Многие абхазы говорят: "без Басаева мы бы не взяли Сухуми. Басаев - сильный вояка". Но благодарны они только русским, и целиком на стороне России в чеченской компании. "Потом Басаев начал делать глупости" - обязательно добавляют они всякий раз. Возможно, это политика, или вежливость, но скорее нечто другое: искреннее желание причислить себя к России и получить наконец сильную, стабильную власть, которая, как оказалось, им так нужна. Ведь большая часть разрушений, которые мы видели - не от пуль и снарядов. Это просто экономическая разруха, и разграбленные магазины, и сгоревшие (где по недосмотру, где из-за погромов и поджогов) дома и квартиры. А патриархальное состояние, в которое страна погружена (250 тысяч ее жителей - оставшиеся - все знают друг друга, если не в лицо, так по именам и фамилиям, и закон в основном опирается на родственные связи) - делает невозможным восстановление той богатой южной жизни, к которой привыкло старшее поколение, и о которой мечтают здесь все.
    И все-таки, и все-таки - ничего толком не объяснишь. Промежуточный мир. Страна, не признанная ни одним государством, без паспортов, без гражданства. Как кадры из немого кино - окраины Сухуми, превращенные в страшные военные декорации, полузаброшенный обезьяний питомник в центре столицы, ленивые миротворцы на белых "Тойотах" со знаком международного красного креста, редкие отдыхающие, и над всем этим - жаркая летняя истома, мир и покой...
    В каком же промежуточном мире мы живем?
    Мы вернулись в Москву накануне взрыва на Пушкинской площади. Я живу метрах в двухстах от этого места, и был дома - но ничего не слышал. Слишком много привычных звуков: шум машин, гудки, музыка, разговоры на улице... И, похоже, звук взрыва тоже скоро станет привычным. Та же двойственность - между летней истомой и смертью, между трагедией и слепотой. В Абхазии женщины рассказывали, как быстро во время войны привыкаешь к взрывам. Но там, на войне, взрыв не обязательно означает чью-то смерть. Здесь, в мирном городе - всегда. И снова все повторяется, как год назад: гневные крики, пафос, отчаяние, и желающих сказать "сильные слова", и желающих посочувствовать с телеэкрана - хоть отбавляй... Но не для телепередач же мы живем!
    - Может быть, нашу лодку даже покажут по телеку! - написал в последнем письме молодой подводник с "Курска" своей маме. 11 числа, перед выходом на учения.
    Чорт побери, в каком промежуточном мире мы живем! Разве это не понятно иногда? Не только между жизнью и смертью - но между наблюдением за жизнью и смертью, в каком-то воздушном мешке. И теперь, сегодня, когда точно известно, что весь экипаж "Курска" погиб, что может быть глупей и нелепей этой вакханалии "широко объявленной смерти", этих разборок по принципу "кто виноват", "кто врет", "кто на этом наживается"? На последний вопрос ответ прост: наживается тот, кто больше скажет. В прямом эфире, с гневом и пафосом.
    Но, наверное, им искренне кажется, что в чем-то они исполняют свой долг перед погибшими. Лодку показали по телеку - вы можете спать спокойно. Через год обо всем забудут, потом вспомнят, когда на студию придет новый ведущий, или найдутся новые подробности для скандального материала. И еще через год, если не случится чего-нибудь покруче...
    Итак - промежуточный мир. Мир рассказов о смерти и боли, идущих через тысячи километров в виде радиоволн, или вот этих ваших интернет-сетей, в то время как смерть и боль - здесь, за стеной твоего крепкого дома. Неправда, будто информационные технологии делают мир теснее. Они вгоняют все наши переживания в бытовое русло, представляя любое событие далеким и бессмысленным.
    Масс-медиа в области человеческих чувств - это по определению вранье. Когда телеведущий спрашивает своего собеседника, капитана первого ранга: "Скажите, у подводников особое отношение к слову надежда?", его хочется убить, так пошло звучит эта фраза. Ее смысл: "Мы все одинаковые, и поэтому каждый из нас уникален и неповторим. Мы все испытываем одно и то же, но каждый по-своему". Какого чорта? Почему мы должны верить, что говорящие головы на экране чувствуют боль? Боль чувствуют, переживают в темном углу, за кадром, скрипя зубами - а не перед телекамерой.
    Все, что можно было бы сказать перед камерой (и почему-то ни у кого до сих пор не достало мужества сказать), не унижая памяти моряков:
    "Подводная лодка погибла. Погиб экипаж. Но они погибли на своих постах, они хотели служить на флоте и на этой подлодке, они выполняли приказ, они рисковали, потому что плавание это всегда риск. И почему бы ни произошла авария, их смерть имеет свою цену, она не бессмысленна, как нам доказывают. А нам подают все так, будто они утонули как беспомощные щенки, потому что спасатели не сумели им помочь. Нет. Они погибли, выполняя свой долг, и если вспомнить цель учений (восстановление мощи северного флота) - дорогого стоит эта трагедия. И речь не о том, есть ли ценности важнее человеческой жизни - а впрочем, как раз о том: они сами назначили эту цену. Они шли в море не затем, чтобы их лодку показали по телеку, они шли восстанавливать силу России, и если эта цель кому-то кажется ложной, так это его дело. У них теперь эту цель не смейте отнимать!"
    Все остальное - личное дело каждого. Сочувствие - личное дело. Не телевизионное.
    Я начал с того, что сильные впечатления вытесняют слабые. Да. Но это мое личное дело. Думаю, поэтому во всем, что вы прочитали, нет никаких особых откровений. У меня на губах - вкус кислого абхазского вина, вкус промежуточного мира, между жизнью и смертью.Но мне не хочется делиться тем, что у меня на душе. Я просто пойду в магазин за углом, чтобы взять чего-нибудь покрепче.
    
    С.Т.