Странно получилось: этот номер посвящен кино. Так сошлись обстоятельства. Просто так. Но вот что за пределами этих обстоятельств?
    Стрекотание киноленты. Последние осенние дни. Нет, ночь. Я дочитываю "Ночные дороги" Газданова, под окном в вязком воздухе - собачий вой, а здесь - свет, тепло, экран компьютера, книга. Страница за страницей, кадр за кадром. Казалось бы, просто жесткая проза, но за некоторыми строчками открывается почти пропасть, над которой замирает все вокруг, весь этот собачий уют, весь порядок и беспорядок. Из хаотических движений рождается почти неуловимая, непрослеживаемая логика, холодная хрустальная нота. Нет, не те слова. В погоне за неопределимым хватаешь первое попавшееся, наделяя слово слишком дальним смыслом - так сумасшедшие уверены, что за простым карандашным рисунком скрывается магический знак. Но какой-никакой намек на эту бездну рождается лишь из столкновения многих слов, столкновения жизней, орнамента, как у Газданова. Впрочем, возможно, и это иллюзия - и остается только животный страх смерти и потери. Но у нас нет возможности просто закрыть глаза: "Ночные дороги" уже написаны.
    Выхожу покурить. Вспоминаю. Пытаюсь отстраниться от жизни, в которую закручен как зубчатое колесо, пытаюсь взглянуть со стороны, мгновенным фильмом, мгновенной книгой - о всех нас. И ощущение тайного смысла, жестокой но прекрасной истины снова обрушивается на меня. Какие мы... Дыхание захватывает... Какие мы - такие, какие есть! Насколько ненапрасно все происходящее, насколько готово для холодного глаза кинокамеры, для лжи и домыслов, для ненависти и смерти, для пера романиста!
    Нет, мы не слишком хороши, и не в избытке таланта дело, но мы - кажется - живые. Конечно, если дать слепой кинокамере вечно подглядывать за нами, в конце концов получится скучнейшая лента, перебиваемая бесконечными паузами и повторами. Но если у Бога есть под рукой монтажный столик, все выйдет по Его замыслу, о котором, конечно, не нам судить - но разве можно удержаться? И прокуренная рука Гайто Газданова тянется к бумаге, чтобы написать о нас с вами - о тех, кого он видел с самой мрачной стороны, чтобы создать замысел, в котором не просто актеры, а - герои играют наперекор равнодушному мертвому стеклу объектива.
    Мы здесь, сейчас, в Москве 2000 года. Машем рукой оператору. Каждый - своим, непередаваемым жестом. Оператор морщится: мы сделали что-то не так. Режиссер улыбается: он знает, как использовать это движение. И не надо убеждать актеров, будто здесь снимается кинохроника - а не художественный фильм.
    Дубль такой-то.
    Последние дни осени.
    Ноябрь 2000 года, Москва.
    
    С.Т.