Вчера я вернулся из очередной поездки на Волгу. Короткой поездки.
    К северо-востоку от Москвы все совсем не плохо: леса больше не горят, по ходу дела лишь в двух-трех местах, километрах в ста от столицы, тлеют торфяники - и их дым выносит на дорогу. Говорят, еще месяц назад все было совсем не так: дорога на Рыбинск проходила прямо через пожары, так что и слева, и справа полыхал огонь, а машины прорывались сквозь клубы дыма на полной скорости, как в войну.
    Следы засухи еще заметны, когда выезжаешь к Волге: река опустилась метров на пять, острова стали частью берега. Великий отлив.
    Но я не об этом хотел написать, совсем о другом, хотя впечатление от опустившейся воды, от сузившейся, съеденной солнцем Волги осталось довольно сильным. Я ходил по ее бывшему дну, неловко размахивая в сторону воды спинингом, оставляя следы, теряя блесны в тщетной попытке поймать жереха или щуку, но внутри зрело какое-то чувство, к которому довольно трудно подобрать слова. Не в первый раз уже. Но - все яснее и яснее.
    Эта изможденная река, вдоль которой я шел, ее берега, испещренные бетонными блоками брошенных за ненадобностью причалов, временных каких-то сооружений - все говорило об одном. О том, что человек меняется - и меняет весь мир вокруг себя. В который раз уже, конечно. Наверное, то чувство, о котором я пытаюсь написать (а это вовсе не ностальгия, и вообще не грустное чувство, к нему не подходят такие эпитеты) - обычное дело на рубеже эпох, когда все начинает меняться слишком быстро для одного поколения. Я назвал бы это чувство трезвостью, жестокой или оптической ясностью, чувством масштаба. Но все это звучит слишком печально, а, повторюсь, в этом чувстве нет ни печали, ни ностальгии по уходящим временам. Как нет печали в прозрачном воздухе, который омывает все вокруг нас. Я чувствовал себя немного этим воздухом, который здесь и везде, который всеведущ, который разносит звуки и не мешает глазам видеть, а потому пронизан голосами и взглядами.
    Я думал о том, что, наверное, одинаково банально говорить, будто нынешние времена не хуже и не лучше минувших, или предаваться ностальгии, или искать в своей эпохе неоспоримые достоинства. Какая пошлость - рассуждать о временах! Вот есть река, которая символ России, почти среднерусский символ вечности, но люди, которые живут вдоль этой реки, любят ее не как символ. Они живут вместе с нею, как человек с человеком живет вместе. И любят ее, и губят, пытаются спасти, повелевать ею и ей подчиняться - тоже как человек с человеком. Сейчас реке нехватает воды, только и всего. Засуха. Но из-за этой засухи жизнь в этом году пойдет немного по-другому. А в иных местах Земли случились наводнения, и все тоже изменится на год, на несколько лет... Что, времена, эпохи? Глупости. Это наша сиюминутная жизнь.
    Но в этой жизни происходят потери, которые следует восполнять. Вода в реке - в сущности, не наша забота, хотя чуть выше по течению стоят плотины, и от человека тоже кое-что зависит. Но от людей всегда зависит только кое-что. Не всегда предугадаешь, как будет лучше. Это и не нужно предугадывать, надо знать с детства, наверняка. То есть, ради этого "кое-что" нужно родиться на свет. Только тогда восполняются потери.
    Я смотрел на обескровленную Волгу, над которой в конце сентября шел первый, только первый с середины лета дождь, и думал, как мало этих капель, так, туман какой-то. И все-таки они добавляют воды. Не к тому, что "капля камень точит", а к тому, что дождь не исчезнет навсегда, рано или поздно он возьмет свое. И никакая это не бессмыслица - судьба мельчайшей капли, падающей в воду. Она восполняет потери.
    Но то чувство, о котором я говорю, относилось не к дождю и реке, не к прошлому или к будущему, а к сегодняшнему дню. К тому, что сейчас со всеми нами. Я не хочу никаких обобщений, взгляните на рубрику этого текста - впечатления. Тем более, я пишу о каком-то чувстве. И все-таки мне кажется, мы не восполняем потери в уходящем поколении, знавшем свое предназначение на земле. Это лишь засуха, или наводнение, стихийное явление времени, не более того. Но оно существует. Я понял, что могу точнее сформулировать это ощущение только что, когда посмотрел документальный фильм к 85-летию Любимова. Режиссер Таганки казался каким-то нездешним, надмирным человеком, в каждом жесте которого было больше правды, чем во всех комментариях к фильму. Но в середине ленты был совсем короткий рассказ о том, как на любимовские спектакли приходил Брежнев, и как беседовал с режиссером в его кабинете. Брежнев колебался, какой спектакль посмотреть. И он сказал удивительную фразу: "Мне рассказывали, что "А зори здесь тихие" у вас сделаны очень хорошо, и, вы знаете, я люблю военную тематику, и очень хотел бы посмотреть. Но, говорят, у вас там про молодых девченок, и они в конце все погибают. Я могу и заплакать. А я ведь генеральный секретарь, мне нельзя. Так что давайте что-нибудь другое...".
    Этот почти анекдот, точно отражающий русское (ироничное и трогательное одновременно) отношение к власти, прозвучал в устах Любимова так пронзительно, что иные, наверное, подумали: "Вот ведь Брежнев - все-таки он был человеком!". Но дело-то совсем в другом. Если человек – человек, вокруг него и другие люди становятся людьми. Это и есть восполнение потерь, и для этого нужна огромная внутренняя сила предназначения, которая есть у Любимова, Солженицына, была у Астафьева... Но вот со словом "была" список кажется почти бесконечным, а со словом "есть" видится слишком кратким.
    И та трезвость, которая охватила меня на берегу обмелевшей на время Волги, наверное, означает только одно: наступает время восполнять потери. Это некому сделать, кроме нас.
    Фильм о Любимове, как и любой фильм, перебивается рекламными роликами. К этому давно пора привыкнуть. Как и к замусоренным берегам Волги, которые все равно укроются водой. Но, в сущности, вполне достаточно одной человеческой жизни, чтобы выгрести из истории весь мусор и сделать ее красивой и пронзительной.
    
    
    
    С.Т.