...В этом городе нет стен или крыш, сквозной дождь, сквозной снег из мелочей жизни принимаемых нами как благодать падает на голову каждый час. Время глотает тысячи километров с оборотом земного шара по гринвичу, смешивая картинки на телеэкранах - там идет война, там раздают золотые статуэтки, там похожие на муравьев брокеры щекочут усиками биржевую матку, пока на ее брюшке не набухнет золотая капля... Каждый на своем месте. А за всем этим - жаркое, тифозное дыхание жизни. Чуть крупнее: вот падает под грузом своей дурацкой амуниции американский солдат, падает - и друзья под окрики командира помогают ему встать. Вот разодетые в черно-белый пух и прах звезды обрушивают свой гнев на зачинщиков войны - и следят, следят за каждым своим киногеничным жестом! А вот брокер, спешащий с работы домой, сталкивается на углу с хиповской антивоенной демонстрацией - и машинально идет за ней, и получает по носу полицейской дубинкой, и, озверев, бросается на полисмена, и его волокут в кутузку...
    
    ...Они пели "Imagion" Леннона. Они шагали по своим спокойным городам, по аккуратным мостовым и тротуарам, не подозревая, что в этот самый момент кто-то из жителей того города, кого в этой демонстрации не досчитались случайно, по обстоятелдьствам армейского призыва, глотает пыль и свой пот под окрики командира, и ему в лицо дует песок. Не подозревая, что он видит перед собой реальное зло - зло, несущее смерть им всем через несколько лет. Их аккуратным городам, их пению "Imagion". И они еще будут долго спорить, кто из них прав. Очень долго. Это спор, в котором, в отличии от войны, никогда не будет победителей.
    Продлился бы этот спор подольше - вот все, чего мы можем требовать от нашей христианской истории, вот все, на что мы можем надеяться...
    
    ...И подлость, возрастающая прямо пропорционально ответственности за судьбу мира. Реальной ответственности. Им, дескать, легко - протестовать, осуждать, бросаться под дубинки. Им легко взлетать с палуб авианосцов, таскать на горбу вещьмешки, стрелять, проливать кровь. Завтра они скажут: мы ошиблись. Послезавтра забудут о своей ошибке. А у него нет пути назад. Потому что забыть не дадут. Есть только бесконечное, злое "сегодня", бесконечная резина однажды принятого решения, которая все равно когда-нибудь выстрелит им обратно, как из рогатки - если эту резину не размягчить, не растянуть сверх предела. Мир? Война? Это уже не самое главное. Его спровоцировали однажды играть роль спасителя континентов, и теперь все выстроилось так, что судьба его собственной страны (так ему кажется) почти не имеет вариантов. Либо победа, либо поражение. Он не может представить себе другую Америку. Он не может поверить, что есть другое решение. Другое решение - это вызов. А он должен доказать, что представляет великую страну. Он именем Америки должен навязать миру свою волю. Волю, которой у него не было с детства...
    
    ...Восток это восток, но Запад все чаще сходит с места. Чего им нужно? Нефти? Денег? Мира, устроенного по одному шаблону? Нищий в восточном городе может быть счастливее нью-йоркского клерка. Не говоря уже о нью-йоркском нищем. Может, это их бесит? Да, жизнь здесь почти ничего не стоит, а они дорожат жизнью каждого своего солдата. И потому вдвойне выглядят трусами, хотя, может, трусости в них не больше чем в воинах Аллаха. Но в каждом из них нет цельности, как нет цельности в их странах и государствах: одни за войну, другие - против войны. И потому они проиграют, даже если победят. Пройдет пять, десять лет - и здесь будет то же самое. И так будет до тех пор, пока рано или поздно с места не сойдет Восток...
    
    ...В этом городе нет стен или крыш. Не осталось. Но сколько бы раз ни брали Вавилон, одно его имя способно отбросить тень. Здесь когда-то началась история, и история началась с войны. У нее нет другого способа продолжаться. И взрывы, полыхающие во мраке, тяжелое дрожание земли, все это лишь эхо того голоса, который изгнал людей из Эдема. Что может быть страшнее? Только тишина.
    
    С.Т.