ПЕРИФЕРИЯ

журнал под редакцией
СЕРГЕЯ ТАШЕВСКОГО

RUSSIANPOEMS.RU

ПЛЯС НИГДЕ

TEXT +   TEXT -           

    В мире полно людей, которые ловко притворяются более умными, чем они есть. Они втирают нам очки при помощи нахватанных знаний, иностранных слов, цитат и прочего, а на самом-то деле они ничего не знают о жизни, и вообще всем их знаниям грош цена.
                Курт Воннегут, Балаган или конец одиночеству.
    
    Так люди обеспечивают неприкосновенность своих убогих моделей мира.
                Джон Гриндер, Ричард Бэндлер. Структура магии.
    
    

ПЛЯС НИГДЕ
Часть первая. Загрузка


    Первая сцена выглядит так: два яростных юных энтузиаста в милицейской форме усердно лупят меня дубинками по спине, а я тем временем размышляю о карме.
    Не следует приписывать карме неотвратимости Рока. Вы можете влиять на свою карму. Карма бывает трех видов: ментальная, психическая и вербальная. Если Вы хотите иметь много денег - медитируйте на вербальную карму.
    Все это я час назад прочел в журнальчике, который оставила мне, выходя из купе, гламурная девушка с блядским именем Монализа. Услышав его, я как дикая деревенщина, отвесил челюсть и переспросил: Ка-ак?! Она снисходительно повторила: Мона-лиза.
    Потом мы разговорились об искусстве. Она думала, что первым композитором на земле был Майкл Джексон. Я не успел рассказать ей о Бахе и битлах – девушка сошла на маленькой станции под названием не то Нижняя Пижма, не то Вышний Волочек. Должно быть, кто-то ждал ее в кривом переулке, в деревянном домике со старым телевизором и резными наличниками. Эх, недоанализировал я тебя, Монализа...
    Менты пыхтят, им трудно (это тяжелая ментальная карма - считать себя ментом); пыхтя они обрабатывают мои филейные части, ребра и позвоночник. Они не знают, что все это тщетно, что я ничего не чувствую с 21 августа 1991 года. Совершенно ничего.
    Грех, конечно, пользоваться этим по всякому поводу. Какой-нибудь литературный критик справедливо укажет мне, что это безвкусно. Размышлять на метафизические темы, когда тебя пиздят сотрудники правоохранительных органов. Согласен, только пускай он придумает более умное занятие для текущего момента.
    Итак, три вида кармы. В России, как правило, рождаются люди, у которых непорядок с вербальной кармой - все время приходится отвечать за базар.
    Конечно, я не должен был их дразнить. Поначалу эти юноши действовали в рамках закона, какие бы корыстные цели они при этом не имели в виду. Что взять с них лично, перс-анально? Ходят по темным улицам, делают жизнь с Дзержинского и ненавидят этот иллюзорный мир...
    Подошли, спросили документ. Радостно убедились, что прописан я в другом городе, обратили на это мое внимание. Я ответил: да-да, вы правы, но я – путешественник, мой поезд дальнего следования отошел от перрона 15 минут назад. Видите вокзал у меня за спиной? А билет? - спросили они. – где билет? Нам чрезвычайно интересно посмотреть на него. Билет, ответил я, выброшен мною в одну из многочисленных урн привокзальной площади, можете там поискать.
    Они чрезвычайно возбудились (у одного появилось пятно на брюках), раздули ноздри и повлекли меня в темную аллею ближайшей парковой зоны. Конечно, они не собирались предъявлять мне свое кипящее либидо в чистом виде, они хотели меня поиметь метафорически – через бумажник.
    Как нормальный гражданин России, я должен был сам раздвинуть бумажника нежные губы и дать парням те две сотни, на которые они рассчитывали плюс еще одну за оскорбление мундиров. И тема была бы закрыта. Но я, верный принципу нарушать неписанные правила (а какого черта они не писаны?) сказал мальчикам, что они могут идти в темноту сами и обжиматься там без моего участия, а я так и быть ничего не скажу их родителям.
    И в ту же секунду эти нищие духом постсоветские сатиры начали топтать меня своими кирзовыми копытами.
    Они были очень злы, и скоро я забеспокоился о том, не кончится ли моя жизнь таким неприятным образом - под их сапогами? Вместе с Махатмой Ганди, Васисуалием Лоханкиным и другими великими непротивленцами я считаю, что лучше быть жертвой, чем палачом. Но с другой стороны, становиться жертвой произвола двух сопливых милиционеров страшно неприятно даже для такого просветленного бесчувственного перерожденца.
    Мое следующее воплощение - ерунда, ничего неблагоприятного - если они вышибут из меня дух, и я скопычусь в местной шпалопропиточной больнице, то немедленно вернусь на свет божий новозеландским ягненком, седло которого так полюбили мои соотечественники из среднего класса.
    Откуда знаю – не спрашивайте – источник пожелал остаться неизвестным. Само по себе это не страшно. Ясно, что ягненок не проживет долго. Попадет сначала под нож, после - на стол к моим нынешним соотечественникам или к обжорам иной национальности.
    Ну а потом, о будда? Ягненок снова выбьется в люди, будет страдать эдиповым комплексом, ходить в школу с дураками, сидеть в интернете и рассылать резюме, чтобы устроиться на работу в какую-нибудь корпорацию монстров.
    Только не это! Я и так чрезвычайно продлил свое пребывание в мире форм, расколов голову Льву Троцкому в 1940 году.
    Согласен, неправильно говорить о том событии, «я разбил голову Троцкому». Того «Я» звали Рамон Меркадер. Но по-другому трудно обозначить меру моей ответственности. Впрочем, действительно ли я знал Троцкого? Может быть, я просто вспоминаю Джефри Раша в роли Льва Давыдовича? Кино, которое смотрел когда-то, кажется сейчас прошлой жизнью? Не могу сказать точно. Все забыл. Забвение окутывает, как дым. Я не помню, кем был раньше. Может быть, я стоял у начала мира с другими избранными и на вопрос: какой выбираешь жребий? Ответил: хочу пить вино в краю варваров, бояться смерти и радоваться каждому солнечному дню. Я все забываю. Не только прошлые жизни, но даже то, что в настоящий момент меня колотят два микроба в человеческом обличье.
    Тут выясняется что, пока я перебирал бисер своей кармы, менты прекратили экзекуцию и трясут меня за плечи, выкрикивая какие-то обидные в их микросоциуме слова. Но я не сержусь на них. Это дети, невоспитанные дети. Гунны, которые вращаются среди гуннов, и не знают более приличного общества.
    По рации, через которую в мирное время они жалуются своему Аттиле на скуку жизни, мальчики-микробы вызвали желтую машину-луноход и запихнули меня в какое-то темное пространство, где страшная теснота и скрежет зубовный.
    
    Локоть затек. Неудобно писать на деревянном милицейском лежаке. Закрыл блокнот.
    - Долго еще? - спросил сквозь решетку у печального сержанта с глазами серыми от чтения протоколов. В этот момент, как в театре, открылась дверь. Вошел пожилой аниськин в седых усах. Лейтенант или капитан? Не заметил, сколько звездочек у него на плечах. Капитан-лейтенант сел за стол, дал знак, чтобы дежурный открыл решетчатую дверь «обезъянника» и спросил:
    - Вы чечен?
    - Нет.
    - А почему такое имя – Дада?
    - Я его сам придумал, когда старое забыл.
    - На учете в психодиспансере состоите?
    - Нет.
    - Ладно, едем дальше. - он заглянул в протокол. - Вы справляли нужду на стену обладминистрации. - «вот засранцы!» подумал я о милицейских мальчиках, «лживые засранцы». - К тому же эНБэ и эНэС. - продолжал перечислять мои мнимые грехи утомленный убожеством жизни аниськин.
    - Что?
    - Нецензурная брань. Нетрезвое состояние.
    - Раньше я думал, что НС – это научный сотрудник.
    - Это было раньше, в хорошие времена. - веско произнес лейтенант-капитан и пролистал мой паспорт. - Сибирь? Издалека вы к нам, а? И ничего не придумали лучше, как на стенку ссать, а? У вас там все на администрацию ссут?
    - Вы сейчас будете хохотать. Да. У нас в Сибири делают именно так.
    - Ну? - интонация вопроса одобрительная - дежурить скучно, будет рад любой байке.
    - Рассказываю. Устроили как-то у нас в городе день пива. В центре, на главной площади. Там памятник Ленину стоит, драмтеатр, ну и Белый дом, конечно. В смысле, бывший обком партии. Весна была ранняя. Деревья голые, и человеку по нужде спрятаться негде. Биотуалетов в Сибири нет. Пива же подвезли десять бочек. Директор завода хотел выбраться в депутаты, вот и не пожалел ресурса. И что вы думаете? У драмтеатра наливали, у белого дома отливали. Тысяча человек, целый вечер. Губернатор утром приехал на работу, видит – его белый дом стал желтым.
    Менты заржали. Я, молодец, нашел правильный тон, высокое начальство они не любят.
    - А сам губер сделался красным, как рак, вызвал пивного директора на ковер и говорит: «ты мне за эти ссаки ответишь!». Ну, тому о выборах, понятное дело, пришлось забыть.
    Имею успех в отделении милиции. Сержантский состав хрюкает. Капитан-лейтенант улыбается своим усам. Пора давить на жалость. Менты это любят. Типа, я из Сибири, сирота.
    - Я здесь впервые, товарищ э-э... капитан. Где туалеты, где администрация – ничего не знаю.
    - В Америке вас бы и слушать не стали. К судье – и штраф. Два месяца я там проработал, в городе Сиэттле, штат Вашингтон. Напарник у меня был, негр. Тоже Вашингтон, в честь первого президента. Мы с ним улицы патрулировали, прям как в кино. - расстегнул китель, откинулся на спинку стула. Судя по тому, как усмехаются у него за спиной подчиненные, они все это десять тысяч раз слышали. - Видел я их свободу. Все улыбаются, как придурки, а чуть что им не нравится, кричат «полис!». М-да. - снова взял мой паспорт. - Так вот, как вас там? Дада Дада...блин, не могу я это видеть. Что за имя, что за фамилия?!
    Швырнул документ на стол, опять разгневался. Эх, переменчиво сердце человеческое. Придется его заговаривать, чтоб не случилось у ветерана внутренних органов тахикардии с гипертоническим кризом.
    - Это долгая печальная история.
    - Мы не торопимся. - глянул через плечо на своих служилых, те радостно закивали, ждут от меня еще чего-нибудь сочного, фекально-уринального. - А вы?
    - Важных дел этой ночью у меня нет. К тому же вы до некоторой степени ограничиваете мою свободу.
    - А для вашей пользы и ограничиваем. У нас в городе люди простые живут и таких странных не любят. Особенно, по ночам. Помнишь, Митрофанов, как месяц назад нам кришнаиты свои зубы в ладонях принесли?
     Гы! - сказал Митрофанов без звезд на погонах. - На улице пели, дураки!
    - То-то же. Поэтому расскажите не торопясь, как дошли до жизни такой, что поменяли нормальное имя на какую-то хрень собачью. Дада Дада — это ж надо! Я таких имен даже в Америке не встречал.
    - Уговорили. Рассказываю.
    
    Правда в том, господа стражники, что я никто. Биографию мою можете прочесть в интернете. Наберите в поисковой строке, скажем, живой журнал васи пупкина. Вам откроется мир сисек и котиков, зубоскальства и мозгоебства офисных зеков, которые в два миллиарда ладошек дрочат силиконовым богам.
    Каждый год боги выпускают новые усовершенствованные дрочилки. А мы трудимся в поте лица своего, чтобы их обрести. Иначе не сможем доставлять удовольствие богам, и они извергнут нас из своих фейсбуков, и мы станем быдлом в китайских трениках, целевой аудиторией телевизионной программы «Максимум».
    В тот последний день прошлой жизни меня, кажется, выкинули с работы, а может быть, я разбил взятый в кредит автомобиль или потерял новую дорогую дрочилку. Не исключено, что все это произошло разом. Не важно.
    Я стоял на крыше высотки темной ночью. Смотрел на разливанное море огней под ногами и думал, какой из них войти в это море – левой или правой? Правой или левой? Это был суицидальный марш собирающегося шагнуть в черноту. Почему бы не прыгнуть, спросите вы? Не знаю. В тот момент мне казалось, что, если прыгнуть, будет больнее.
    О том, что подобные здания в центре города снизу доверху оборудованы системами видеонаблюдения, я не думал. И очень удивился, когда в стене открылась маленькая железная дверь.
    Последний человек, которого я увидел в той жизни, именно что и выглядел как последний человек. Старый, согбенный, в драной тельняшке, изо рта воняет, штаны латаные, ширинка расстегнута. Он спросил, какого хера я тут делаю? И, не получив ответа, стал рассказывать о себе. Его звали Федор Кузьмич, было ему за шестьдесят. Был он смотритель, охранник, электрик, короче, технический гном этого здания. По ходу изложения автобиографии он чесал задницу и многозначительно хмыкал, намекая на то, что прежде был орлом и близко знался с важными шишками. Хотя глядя на него, можно было вообразить только шишки геморроидальные.
    - И как тебя все-тки, парень, зовут? – спрашивал он. – Не помню. – Женатый? – Забыл. - А чего сразу с крыши-то сигать? Ну подумаешь - забыл, как зовут и какая шалава тебя в загс затащила! Знаешь, я сколько таких видал? И че? Ты забудь про то, что забыл. Слезай с парапетика, пойдем чаевничать.
    Вот так я оказался в маленькой комнате, на продавленном диване, с сигаретой «наша марка» в зубах.
    Федор Кузьмич тоже курил, кашлял после каждой затяжки, а потом вдруг сказал: «Делов-то! Хочешь я тебе щас имя дам? Назову тебя - Валентин. Валька. Зять у меня был, в 91 годе, в августе, под зебру попал. Знаешь зверя такого? Про Вальку в газетах писали. Где-то у меня было да щас не найду. В общем, писали, «погиб, мол, поэт под копытами зебры». Он и вправду поэт был, стихи писал хорошие. Как Евтушенко. Но это давно было. Двадцать лет назад. Имя ему теперь без надобности. А ты бери, пользуйся. У меня даже его метрика где-то валяется. Выправим тебе паспорт. Я одну паспортистку в нашем столе пялю кое-как, по-стариковски. Она женщина добрая, не откажет. Про Вальку тебе все расскажу и будешь ты, как он, только живой. Жизнь-то у людей похожая, если разобраться. Ну, просрал свою, так чужой поживи. Вдруг понравится? Сам-то без документиков? Ничего у тебя не завалялося в кармане? Большое дело, документ! Нашему брату он заместо мозга. Глянешься туда, как в зеркало, и себя узнаешь. Зря что ли государство нам, баранам, аусвайсы выдает? - Федор Кузьмич насыпал заварки из пачки со слоном в большой фаянсовый чайник с восточным узором, налил кипятку и надел на чайник спортивную вязаную шапку. - Чего молчишь?
    - Нет у меня ничего.
    - Ничего это хорошо. - старик наполнил стаканы густой заваркой. На вкус она был яд, но действовала сильно, наполняя тело приятной дрожью. - Тогда отвечай, Валентином будешь?
    - Буду, наверное. Куда мне деваться?
    - Вот и лады. Чаек допиваем, трубим отбой. Я тебе щас из кацавеек на полу спать сделаю. А завтра познакомишься с личным делом моего зятька.
    
    Утром меня разбудил гул мотора, который где-то за стеной крутил железные канаты, поднимая и опуская лифт. Дом оживал, и мотор непрерывно работал. Спросонья показалось, что это трюм корабля, который плывет, удаляясь от маленького солнечного острова, где я жил в беспечности и лени, дитя доброго бога и женщины, одетой в цветы. Но перепугался, встретив бородатых матросов, забыл папу, маму и родной язык. Сердобольный старик в тельняшке дал мне новое имя. Валентин? Почему бы и нет?
    В утренних сумерках разглядел на гвозде, торчащем из входной двери, стартовый пистолет. Подумал, что хозяин сейчас проснется, выстрелит, и придется бежать отсюда в непонятную новую или надоевшую старую жизнь.
    На диване под ватниками заворочался Федор Кузьмич. Долго и неаппетитно кашлял, потом опустил на пол босые тощие ноги, хрустнул суставами, зевнул и внезапно бухнулся на колени. «Господи помилуй! господи помилуй!» - причитал он, мерно стукая лбом о половицы. Я натянул одеяло на голову, скрючился, как эмбрион, и наблюдал через щелку.
    Отмолившись, Федор Кузьмич сел прямо, ноги сложил по-турецки. На табуретку перед собой поместил громко тикающий советский будильник «Слава» и принялся, раскачиваясь из стороны в сторону, выдувать носоглоткой слог ОМ. Затем он совершил намаз, исполнил несколько па дервишского танца, и напевно прочел молитву «шма, исраэль!». Когда бормотание затихло, я подумал, что хозяин опять уснул, утомленный общением с богами. Но Федор Кузьмич распрямился и бодрым дикторским голосом объявил «начинаем бег на месте!» Его босые пятки затопали по половицам у самого изголовья.
     Я изобразил пробуждение и спросил, где можно умыться. Оказалось, что в комнате, у входной двери, за занавеской имеется настоящий деревенской умывальник «с соском». Насчет остальных потребностей хозяин объяснил:
    - Порядок такой, Валька, ссать в ведро, срать в метро. Выходишь из дома, идешь налево, там у входа на станцию бесплатный туалет. - Федор Кузьмич освежил вчерашнюю заварку кипятком и объявил. - кушать подано.
    Кушали сухари и сахар вприкуску. Пили ядреный чай. После завтрака Федор Кузьмич вынул из-под кровати зеленую икеевскую коробку для документов. Вручил ее мне со словами:
    - И это все о нем. Почитай пока. А чего не поймешь, я потом растолкую.
     Обулся в кирзовые сапоги, закинул на плечо сумку с инструментами и ушел «смотреть дом»
    
    Оставшись один, я открыл коробку. Увидел пачку бумаг. Каждая пронумерована. В правом верхнем углу стоит фиолетовый штампик «материал №...» Цифры вписаны от руки.
    Первый материал. Черно-белая фотография - парень в джинсах и клетчатой рубахе-ковбойке стоит перед зеркалом, в руке держит граненый стакан, чокается со своим отражением. В нижней части снимка размашистая подпись синим фломастером: «Видевший меня, видел и отца. Валентин. 07.07.1989»
    Номер два. Слепая ксерокопия написанного неразборчивым почерком медицинского заключения с печатью. Красным карандашом отчеркнута строка «сочиняет стихи абсурдного антисоветского содержания».
     Номер три. Газетная вырезка с заметкой «Скандал на конкурсе молодых поэтов»: «омрачил городской поэтический праздник небезызвестный Валентин Д., по недосмотру жюри допущенный к микрофону. Выйдя на сцену, молодой хулиган заявил, что будет читать стихотворение «Голод», посвященное введению талонов на продукты питания. Но слушателей, которые настроились услышать публицистическую поэзию на важную общественную тему, ждало издевательское зрелище. Так называемый поэт свои стихи съел, а потом, неприлично кривляясь, вытащил (не хочется говорить, откуда) обрывок туалетной бумаги, снова открыл рот, чтобы сжевать и это, но был под руки выведен из зала заместителем председателя областной писательской организации прозаиком Виктором Зайцевым, который позвонил в милицию и передал стражам порядка распоясавшегося хулигана». На полях пометка шариковой ручкой «Правда Ильича» 14.10.89
    Следующая страница. Машинопись. «Посвящение Троцкому»:
    
    Польские джинсы-дзержинсы.
    Кубинский ром с ледорубом.
    Мозг Льва (говно нации)
    Испачкал Рамону губы.
    
    Он облизнулся и молвил:
    вкусно, хочу добавки
    в следующей жизни буду
    ягенком, щиплющим травку.
    
    Меня зарежет в колхозе
    боец скота (он был Троцким)
    В вечном метемпсихозе
    вечно все по-уродски.

    
    Зеленая коробка была полна стихами на экзотических бумажных носителях. Автор печатал их на обратной стороне портретов членов политбюро, на собачьих родословных, на детских рисунках, на оберточной, наждачной и папиросной бумаге, на бланках пропусков в секретные НИИ и грамотах Всесоюзного общества слепых. Еще были там письма, пронумерованные и степлером приделанные к конверту. Были пивные, винные и водочные этикетки, на которых неизвестный комментатор от руки указал дату распития, имена собутыльников и краткое содержание хмельной беседы.
    Материал № 99. Коньяк азербайджанский. 04.01.1991 Валентин, Петр, Андрей, Татьяна. «Любовь будет управлять миром в эпоху Водолея».
    № 114 Портвейн «Анапа». 12.01.1991 Валентин, Петр, Петр. «Мы должны помочь всему, что загнивает, побыстрее загнить».
    № 115. Бирка с этим номером приклеена к квадратному пакету из полиэтилена, внутри которого лежит полдюжины пивных этикеток в форме полумесяца и записка: 13.01.1991. Валентин. «Мысли о смерти».
    Я высыпал полумесяцы на кровать, разложил их в одну линию так, что они образовали волну. Слово «Жигулевское», повторенное шесть раз, напоминало о великой пивной реке Волге, которая течет через все забегаловки этой страны и впадает в Каспийское море. А ветер оттуда приносит похмеляющемуся человеку его мозг, утраченный накануне. Мозг враждебен, по крайней мере, недружелюбен. Он живет с человеком, но покидает его, когда захочет. И вообще, что есть у человека своего? Чем больше пьешь утреннего пива после вечернего портвейна, тем отчетливей понимаешь, что — ничего. У человека есть только ничего. Смерть, она моя. Я ее. Мы вместе.
    Руки задрожали от темной ясности этой мысли. Надо записать. Валентин полез в коробку. Где же он, мой любимый паркер, подаренный дядей Федором на юбилейном десятом допросе? Футляр от него здесь, но внутри лежит скальпель. Зачем это? Наверное, тот самый, которым я в первый раз резал себе запястья, после окончания школы, в 1982 году. Неважно. На столе есть карандаш, им и запишу. Только очки нужны. Порылся среди бумаг и обнаружил свои круглые очки в черепаховой оправе с треснувшим левым стеклом. Как только посадил их на нос, лицо сразу вспомнило себя, каким оно было в лучшие дни, - наглым, умным, вызывающим ужас у приличных людей. Сел за стол, приготовился строчить. Но тут распахнулась входная дверь, раздался знакомый голос:
    - Что я вижу?! Мон шер Валентин, как живой! Мог ли я мечтать, что у тебя получится с первого раза?
    На пороге стоял Федор Кузьмич Жуков, полковник комитета госбезопасности. Когда-то полковник. А нынче карикатура. Кирзовые сапоги, щетина, дырка на месте верхнего переднего зуба. У Валентина карандаш выпал из рук.
    - Вы похожи на сантехника, Теодор. Где ваши очки Давидофф? Где сытый лоск гэбешной рожи?
    - А где снега минувших зим? - Федор Кузьмич опустил на пол сумку с инструментами. - Я хуже сантехника, мой мальчик, я мертвая душа. Семь лет назад мою машину разворотили из гранатомета террористы, пожелавшие остаться неизвестными. - он хихикнул. - Все, что от меня осталось, обрывки ДНК на осколках лобового стекла. Где-то там, в твоей зеленой коробочке, должна быть заметка из «Коммерсанта». Эх, Валька, Озирис ты мой ненаглядный, поэт проклятый! Воскресе! Дай-ка тебя обнять!
    Он обхватил Валентина руками, страстно всплакнул у него на груди. Возблагодарил по очереди каждого бога-творца ведущих монотеистических религий. Мечась по комнате мелким бесом (если конечно бес может быть так благочестив), сбросил с плеч ватник, швырнул за окно вонючие портянки и объявил, что этим вечером, они побреют лица и отпразднуют воскрешение Валентина, в японском ресторане «Сатори». Он молол языком, как человек, которого отпустило страшное нервное напряжение.
    Валентин схватил его за грудки. К черту ресторан! Что значит ваше дурацкое «воскресе»? Я что - умер?! Ну, конечно. Не помнишь? Я ж, подлец, и убил тебя. Самое тяжелое задание в моей жизни... - всхлипнул старец. - Но по-другому было нельзя.
    - Ага. Время было такое. Слышал эту телегу. - Валентин разжал кулаки, Федор Кузьмич бухнулся на пол и застыл в коленопреклоненной позиции.
    - Это правда, Валя. Время страшный хозяин. Ему служит живой и мертвый. Мы его питаем своими грехами, оно дает нам за это немножко ци. Знаешь, как мы говорили в конторе перед тем, как пойти на мокрое дело? Грешу Советскому Союзу! Эх, время было... – и разрыдался, сволочь
    Валентин почувствовал странный жар в голове. Снял очки, чтобы помассировать веки, но прикосновение собственных пальцев было неприятно. Несколько секунд он балансировал на грани двух вытесняющих друг друга ощущений, то ли чья-то чужая рука терла ему глаза, то ли, наоборот, он трогал чужое лицо. Потом тело утратило границы и начало рассыпаться, как колода карт из песка. Незнакомый голос вырывался из чужого горла с криком «помогите!» От этого голоса, как от ветра, мелкий колючий песок разлетался по комнате. Он посмотрел на свои ладони, похожие на два китайских веера. Налетел ветер, и они рассыпались. Какой-то старик метался в песчаной буре. Его уносило все дальше, дальше. Как мыльный пузырь лопнула комната, развеялся дом, город, земля. «Вот что бывает, когда останавливается время.» - сказал кто-то.
    Открыл глаза. Увидел низкий потолок, голую лампочку на синем проводе, серьезного Федора Кузьмича с папиросой. Поднес руку к лицу, обнаружил, что снова в очках.
    - Не снимай их. - Федор Кузьмич помог Валентину сесть. - Они фиксируют матрицу. И все время читай стихи из зеленой коробки. Матрицу надо кормить, она у тебя еще не работает в автоматическом режиме, как у обычных людей. Понимаешь?
    - Пить.
    Старик наполнил водой из-под крана трехлитровую банку и поил его, пока он не начал захлебываться. Потом сунул в руки Валентину пачку стихов:
    - Читай вслух:
    
    Поскольку чувств японской гейши
    Понять нам не дано,
    Из всех искусств для нас важнейшим
    Является кино
.
    
    Засмеялся и отложил рукопись.
    - А теперь, Федор, о главном. Как эта смерть произошла?
    - Сейчас увидишь, шер ами. - Федор Кузьмич достал из своей сумки ультраплоский ноутбук. - Этот файл у меня всегда наготове. Смотри.
    
    На экране появились кадры официальной новостийной хроники. Шеренга орденоносных генералов с серьезными лицами в богатом интерьере Кремля. Крайний справа Федор Кузьмич. Камера наезжает на его волевое лицо, за кадром дикторский голос читает текст:
    «Пройдет много лет и, стоя у стены кремлевского зала в ожидании президента, генерал Жуков неожиданно для себя вспомнит тот позорный день, 21 августа 1991 года, когда сумасшедший поэт наложил кучу под памятником Дзержинскому. Просто снял штаны и – наложил. Среди бела дня. А сотрудники госбезопасности смотрели на это безобразие из окон высокого серого дома и ощущали в глазах своих желание пролить слезы. Но ни один не решился тогда выйти на площадь. Чего уж там. Даже он, отважный Федор Кузьмич, задернул шторы в своем кабинете, закрыл руками лицо свое в ожидании, что вот сейчас придет народ и в запале русского бунта вышвырнет его из окна, а может быть разорвет на две части, как князя Игоря.
    Сейчас и вспоминать-то смешно. Генерал тихонько хрюкнул, не удержавшись. Народа боялись! Спасибо дерьмократам за развенчание этого глупого мифа. Спасибо им за науку. Научили, как из подтирочной бумаги, типа ваучер, строить домики на Рублевке. И той кучке у ног железного Феликса отдельное мое личное мерси. Без нее как бы я догадался, ЧТО в этой засранной стране важнее всего!
    Жуков всегда волновался, думая эту мысль, потому что она была его собственная, выношенная. И, понятное дело, секретная. Делится ею нельзя было ни с кем. Тот день, когда она родилась, дал отсчет новой жизни провинциального полковника, который и не мечтал в захолустной убогости своей о том, чтобы принимать награды из рук главы государства.
    В прежней его жизни все было, как сейчас поглядишь, не камильфо. В тихом городе Томске Жуков десять последних советских лет работал специалистом по глубинному бурению ума, чести и совести граждан. (Он иногда фантазировал: что в углу кабинета вместо скучного сейфа стоит бурильная установка, острой рабочей частью погруженная в народный ум. А вечерами он, Жуков, поднимает свой бур и смотрит какие мыслишки на него намотались. И так в каждом кабинете, в каждом здании КГБ, по всей стране идет разведка идеологических жил, высверливание вредных слоев. Так мечтал Жуков, когда он еще верил в то, что народ существует.)
    А в том, медведем проклятом, Томске бурить было почти нечего. Идеологические целки, беспартийные травоядные ботаники населяли город. Они даже политических анекдотов не рассказывали. Это злило холодных на голову чекистов, у которых вечно была забота наскрести по городским сусекам положенную толику инакомыслия, понюшку диссиды для отчета.
    А если плохой отчет? Тогда прощайте, ялты-сочи, в июле. И не гулять нам по Карловым Варам со жгучей болгаркой или венгеркой в финских сапогах. «Осспади! - думал нынешний Жуков-генерал. - Предел мечтаний был, а? – блядь из соцлагеря!».
    И тут объявляется сумасшедший поэт. Жила воистину неиссякаемая. Как звали его по паспорту вряд ли кто вспомнит, а в разработках он всегда был «Валентин». Если бы не он, пришлось бы опять позориться, самим подбрасывать «Архипелаг ГУЛАГ» однофамильцу Солженицына, невинному бухгалтеру треста столовых. Больше уже ничего в голову не лезло с тех пор, как арестовали всех пидоров на областном телевидении.
    Федор Кузьмич, ныне крайний в шеренге представленных к наградам, посмотрел на золоченые двери, откуда должен был выйти президент, и улыбнулся. Он вспоминал приятное. Как в 1985 году сумасшедший «Валентин» основал орден «Вонючей кучки». В манифесте ордена говорилось, что открыто новое направление «СССёР-реализм», задачей которого является «революционно-художественный обэСэСэСёР действительности». Там еще много интересного было. Такого, что прежний городской главбур ознакомившись с манифестом, почесал между ногами и резюмировал: «К Потапову – на расстрел!» И если бы не Федор Кузьмич, который самоназначился курировать дело «Вонючей кучки», главный врач специализированной психбольницы одним уколом превратил бы многообещающего психа «Валентина» в тыкву. «Овощебазой» шутя называли буровики ведомство доктора Потапова. Не было фантазии у прежнего главбура, а у Федора Кузьмича была, и он высоко вознесся. Из бездны взлетел, можно сказать, птицей фениксом, с самого дна обосранного ущелья, которое в тот страшный день казалось полковнику последним кругом ада.
    
    21 августа он шел на работу пешком. Персональная «волга» убыла из служебного гаража в неизвестном направлении и не объявилась под окнами в положенные восемь ноль-ноль. К тому же, бессонная ночь. Бессмысленные звонки коллегам в Москву. «Ты что, Кузьмич! - сказал один из них неприятно веселым голосом. - Что значит «что слышно»? Ты ебнулся, что ли?»
    Надо признать честно, тогда он сделал неправильные выводы. Оделся в черное, заперся в кабинете и до рассвета, глядя на луну, крутил у виска личным оружием.
    А утром, топая на работу по безлюдным улицам, думал: может, все-таки зря сохранил себе жизнь? Может стоило похерить все тогда еще в 68-м, когда невеста с Украйны, правобережная сдобная Галя, вдруг предала, вышла замуж за сиониста Гарфункеля и выехала на ПМЖ в недоступный Републик Исраэль.
    Застрелился бы тогда в сердце, лежал бы в гробу молодой и красивый. Кто-нибудь из товарищей обязательно ей выслал карточку бы. И таким меня бы запомнил мир, а не стареющим хомяком (полковник еще не знал, что через несколько лет ему станут доступны технологии омоложения), которого вот-вот уничтожат, как вредителя сельского хозяйства.
    Это сейчас мирные жители попрятались, не понимают пока, что советской власти кирдык. А когда поймут? Тогда известно, что будет! Схватят меня за две ноги, как князя Игоря, да порвут на две части, от затылка до жопы, точнее, в обратном направлении.
    Мучимый этой мыслью полковник вышел на пустынную площадь Дзержинского (в народе ее называли Держинка или Задержинка) с тотемом ВЧК в центре.
    У железного Феликса была острая железная бородка. В то утро, пересекая площадь, Жуков испытал неприятное чувство. Ему показалось, что Дзержинский тоже не спал всю ночь, издергался, постарел и стал похож на проститутку Троцкого.
    Из-за постамента вышел «Валентин». Он ухмылялся.
    - Ну что, - спросил «Валентин». - Не удалось сложить слово «вечность» из букв эС эС эС эР?
    Федор Кузьмич отмахнулся портфелем:
    - Уйди, засранец!
    - Это моя работа, полковник. Я трагедию жизни претворил в пипифакс.
    - Уйди с глаз! По-хорошему прошу.
    - Секретного документика не найдется? Сейчас я буду делать Гранд Кака, после которого негоже подтираться чем попало.
    - Я тебя застрелю, честное слово! - В душе Жуков был признателен «Валентину», и за тот случай, когда подопечный заменил портретами Брежнева обрывки местной газеты в общественном туалете (первая благодарность Жукову от руководства), и за собачьи какашки, уложенные в виде серпа и молота на обкомовском газоне (внеочередное повышение). Был признателен, но взвинчен, и даже сейчас, из генеральского настоящего, не поручился бы за себя, потому что руки тогда чесались ужасно... Страшно подумать, чем бы все кончилось, если бы он в тот момент выстрелил в «Валентина»! Какую икону из него сделал бы взбесившийся народ. И Федор Кузьмич не стоял бы сейчас в Георгиевском зале, где так приятно ожидать президента, думая о былом.
    - Если вы меня убьете, - весело сказал «Валентин». - То испортите всем настроение. А теперь стихи. Посвящается Горби:
    
    Я кормил ее тухлой капустой,
    Мерзким маслом и синим яйцом.
    Чтоб какашка была воплощением сильного чувства,
    Чтоб имела, как наш президент, человеческое лицо.

    
    Закончив чтение, Валентин поклонился Жукову и расстегнул молнию на джинсах.
    Полковник бежал. Он бежал, пригибаясь, словно натовские самолеты уже начали бомбардировку города, а двери родного Управления были входом в бомбоубежище.
    «Валентин», сидевший орлом у ног Дзержинского, крикнул в убегающую спину:
    - Забыл сказать, Татьяна в положении. Как честный человек прошу ее руки.
    
    Пока диктор читал диалог полковника и Валентина, на экране висела черно-белая фотография: некто сидит на корточках у памятника посреди пустынной площади. Снимок сделан из окна, этажа с третьего или четвертого. Невозможно разглядеть толком ни памятник, ни человека.
    Фотографию сменил рисунок зебры из школьного учебника. Голос за кадром рассказывал:
    «Тем же теплым судьбоносным в жизни нашей страны вечером подвыпивший Валентин переходил тихую улицу в районе городского сада и был насмерть сбит животным, изображение которого вы видите перед собой. Зебра африканская, которая по-научному называется тигролошадь, Hippotigris, как вихрь налетела на нашего героя. Он скончался на месте, получив удар копытом в основание черепа. Единственным свидетелем происшествия был смотритель зоопарка, по чьей вине животное и оказалось на свободе.
    Свобода. Это слово всегда нравилось Валентину. Можно сказать, что идея свободы была его фетишем, его коньком. И то, что смерть он принял от конька своего представляется нам символичным завершением жизненного круга поэта, искавшего вдохновение в дерьме, счастье в безумии, а свободу там, где выживают только преступники и рабы».
    Федор Кузьмич захлопнул ноутбук.
    - Как я загнул под конец, а?! Тоже могу отжигать иногда, не хуже некоторых песателей.
    - Итак, она звалась Татьяна. - сказал Валентин. - Кто она?
    Федор Кузьмич порылся в зеленой коробке и предъявил фотографию русокудрой девы, которая, смеясь, прикрывала руками обнаженную грудь, а валентиновы очки свисали у нее с правого уха. «На память о моем первом оргазме. Т.» - было написано под фотографией.
    - Моя дочь. - сухо пояснил Федор Кузьмич. - Приемная. Ты ее обрюхатил. В девяносто втором родился пацан, о тебе ничего не знает.
    - Где они живут? Хочу их видеть.
    Федор Кузьмич, нахмурившись, ответил, что местожительство внука и дочери ему неизвестно, а даже, если бы знал, не выдал, потому что покойникам не пристало беспокоить живых людей визитами.
    - Это кто тут покойник?
    - Ты да я. Оба мы, братец, не жильцы. Думаешь, я шутки с тобой шучу? Думаешь, во мне совесть заговорила, что я бросил генеральскую работу, домик в Ницце, квартирку в Лондоне, заводик нефтеперегонный в Башкирии, да? И пошел в народ, блядь, грехи замаливать, джакузи ремонтировать этим менеджерам сраным. У которых сто тыщ баксов на счету и они довольны до жопы, думают, что жизнь удалась. - Федор Кузьмич, мертвая душа, оказывается испытывал классовую ненависть к обитателям элитной многоэтажки, где вынужден был жить и работать после смерти.
    - Пять лет я тут ебошусь с разводным ключом. - шипел он. - чтоб это быдло подмывалось, чтоб от них в оффисах ихних не воняло. А все равно воняет. Потому что срань и рвань! Вчера у метро пирожками торговали, минет в такси делали. А сегодня мы, гляди-кась, взяли ипотеку и уже стали, футы-нуты, средний класс...
    - Теодор! Я не могу! Вы настоящий пролетарий. Вам в компартию надо.
    Валентин хохотал в голос. Страстный монолог дяди Феди, сантехника, позабавил его. Федор Кузьмич умолк, опустив очи долу. Потом засмеялся и махнул рукой.
    - Вот видишь, какая лажа быть мертвым, мой мальчик. Начинаешь играть свою роль со звериной серьезностью. Прошу тебя. Давай наденем маски и посетим тот замечательный кабак, что я так любил в прошлой жизни.
    - Так мы ж покойники!
    - Тем более. Чего нам, покойникам, бояться? Да и в том заведении, полагаю, уже забыли меня, окаянного.
    - А если нет?
    - Тогда это будет тот еще театр.
    
    
    Не забыли. Сценка в жанре юген.
    
    Вход в ресторан освещен бумажными светильниками. У дверей стоит вышибала-привратник с боевым веером в руках, его глаза подведены черной тушью, на щеках иероглифы Ю (сокровенный) и Ген (темный). Появляются Федор Кузьмич с Валентином в масках демонов смерти, в нарядных кимоно, час назад купленных в ЦУМе на Кузнецком. Привратник, заметив их, дрожит и роняет веер. Сцена поворачивается, мы видим чрево ресторана.
    За стойкой бара самурай жонглирует сосудами для сакэ. Входят покойники, невозмутимо идут через зал. Бармен застывает с широко расставленными руками, сосуды падают на пол. Окаменелая неподвижность метрдотеля означает, что он потерял дар речи от внезапного соприкосновения с потусторонним миром. Федор Кузьмич и Валентин усаживаются за стол на авансцене, раскрывают веера. Юная чио-чио сан, появляется из-за занавески с изображением зимних хризантем, ползет к гостям на коленях, держа в руках меню в черной книжке из шкуры окинавской акулы.

    Федор Кузьмич (притворяется, что не замечает ее метафизической бледности): Давненько я тут у вас не бывал. (смотрит в меню) Значит, так. Мы хотим руккола то эби, мориаваса сарада, футо маки сякэ но хада, васаби чизу рору. (закрывает меню) А рисовую бормотуху мы пить не станем. Несите, милая, шампань Рюинар Розе. (щелкает пальцами, офицантка исчезает)
    Валентин: (рассматривает интерьер ресторана): Эффектно!
    За сценой начинает играть сямисэн. На сцене полумрак, вызывающий мысль о том, что мимолетность жизни прекрасна. В центре зала устроен сад камней. Бегущая строка на электронном табло под потолком сообщает о том, что этот сад является точной копией храмового сада Реан-дзи карэсансуй из Киото.
    Федор Кузьмич: Знаешь эту дзенскую телегу? С какой стороны не смотри, один камень всегда скрыт. Разом все пятнадцать может увидеть только тот, кто достиг просветления. Вот, помню, в прошлой жизни после тяжелого трудового дня...
    Освещение сцены меняется. Красный прожектор выхватывает из темноты мужчину в черном костюме, темных очках, с пистолетом в руке. Это Федор Кузьмич. Пружинистым шагом охотника он идет вокруг сада, вскидывает руку, стреляет. В момент выстрела время замедляется. Мы видим, как из ствола пистолета вылетает пуля. Видим, как она ударяется о край камня в центре сада, рикошетом отскакивает в другой камень, в третий, и так, облетев весь сад по сложной траектории, поражает в бок человека, который прячется за самым большим камнем. Человек кричит и падает на песок. Из темноты раздаются аплодисменты, крики «браво, товарищ Жуков!». Прожектор высвечивает в глубине сцены группу мужчин за длинным столом. «Кто следующий?» - говорит ФК. Один из мужчин подходит к нему, берет пистолет. Подстреленная жертва, кряхтя, встает и вновь усаживается на корточки за камнем. Прожектор гаснет, в полной темноте мы слышим звук выстрела и усталый человеческий крик. После недолгой паузы, во время которой мы постигаем бесконечную пустоту страдания, разом зажигаются светильники на столиках. В ресторане людно, Федор Кузьмич и Валентин только что закончили трапезу.
    Федор Кузьмич (пряча в широкий рукав кимоно палочки для еды): ...пули, конечно, были резиновые, иначе подследственных не напасешься. У нас это называлось «киотский мистический карамболь». (кивает на метрдотеля, который ни жив, ни мертв в своем парадном кимоно цвета зимней вишни) Понимаешь теперь, почему они тут все пересрались? (Официантка вкатывает тележку с серебряным ведерком, из которого торчит зеленое горло бутылки. Федор Кузьмич и Валентин снимают демонические маски, кладут их на стол)
    Валентин: По-моему, шампанское здесь не более уместно, чем пояс шахидки на чреслах гейши. (поднимает бокал за тонкую ножку, на лице его отражается страшное удивление) Ничего не чувствую. (разжимает пальцы, бокал падает и раскалывается. Рюинар Розе пенится на столе.)
    Федор Кузьмич (удивленно): Что с тобой?
    Валентин: Не знаю.
    Официантка приносит новый бокал. Федор Кузьмич сам наполняет его шампанским и вкладывает в руку Валентина.
    Федор Кузьмич: Держи крепче, дорогой!
    Валентин: Вот так? (сжимает стекло в горсти, раздается хруст. Вино течет по рукаву кимоно) Опять ничего.
    Федор Кузьмич: Японский бог!
    Валентин: Возьмите меня за руку.
    Федор Кузьмич: Вот еще! Чтобы меня приняли за старого пидора?
    Валентин: Ладно. (встает из-за стола, идет к соседней компании самураев с мрачными среднерусскими лицами, одетых в кимоно с отличительными знаками солнцевского клана) Господа, сделайте мне больно, прошу вас.
    Один из самураев раскрывает веер с надписью «иди на хуй». Валентин подходит к ним ближе и опускает руку в чашку с супом из каракатицы.
    Валентин: суп дымится, как сердитая Фудзи. Он, должно быть, горячий. Но я этого не чувствую.
    Солнцевский самурай (вздыхает): Ебаный сталин! И здесь покоя нет. (закрывает веер и лаконично бьет Валентина локтем в живот)
    Валентин (сгибается в полупоклоне): Еще можете?
    Самурай: Легко. Очки сними.
    Валентин прячет очки в мешочек у себя на поясе, солнцевский двумя пальцами берет его за отворот кимоно, наклоняет к себе и бодает в лицо толоконным лбом. Валентин зажмуривается, сямисен за сценой смолкает, слышится барабанная дробь.
    Валентин (открывает глаза): А теперь я. (наносит ответный удар головой. Получает коленом в пах. Складывает ладони на груди) Домо аригато! (Возвращается на свое место со странной улыбкой. Надевает маску юноши, обдумывающего житье. Мы понимаем, что он только что переродился в новом человеческом облике. Берет бутылку, салютает Федору Кузьмичу) Хреновый вы Пигмалион, дядя Федя. Выпьем за это!
    
    Тусклый осенний рассвет занимался. Бледное солнце светило сквозь пыльные стекла отделения милиции, как лампочка Ильича. Я прополоскал усталое горло остывшим чаем и закончил свой рассказ:
     В той ресторанной драке, господа стражники, мне открылось физическое бесчувствие моего тела. Федор Кузьмич сумел внедрить в мой мозг матрицу личности Валентина, но полноценного человека из меня не сделал. Я пребываю в этом мире частично, так сказать, на полставки. Поэтому не хочу зваться Валентином. Пользуясь связями дяди Федора в кругах мертвых кагебешников, я выправил себя документ, который лежит перед вами. Дада Дада - очень позитивное имя, оно означает принятие всего, что со мной происходит.
     Дурдом! - произнес рядовой Митрофанов и зевнул.
    Начальник отделения ошалело протер глаза и заявил, что желает уточнить некоторые детали. Всерьез ли я утверждаю, что можно вот так запросто взять начитаться чужих стихов и оживить мертвого поэта и даже самому им стать?
    - Я же вам объясняю, о напарник Вашингтона, что являюсь скорее наброском настоящего Валентина. Старец Федор Кузьмич, опытный психопомп, сделал для меня, все, что было в его силах. Но творение может завершить только любовь. Для того я и прибыл в ваш гостеприимный город, чтобы увидеться с Татьяной. Эта встреча или окончательно вернет меня к жизни, или погубит. Поэтому жду ее, как соловей лета, но боюсь, словно конца света. Как говорит мой наставник: никаких правилов и гарантиев в подлунном мире нет.
    Капитан задумался.
    - Митрофанов, набери-ка телефон психической неотложки. - попросил он после долгой паузы. - Этого голубя на улицу отпускать нельзя. Его там зарежут.
    Все складывалось даже лучше, чем я ожидал. По агентурным данным, которые удалось выколотить из Федора Кузьмича перед расставанием, Татьяна заведовала отделением городской психбольницы. Была замужем за каким-то газетчиком. Но этот альянс, похоже, протух, и супруги по-тихому разбежались. Нынешним летом в неизвестном направлении смылся из дома ребеночек, восемнадцатилетний балбес без определенных занятий. Агенты доносили, что материнское сердце в тревоге, а действующих любовников в настоящее время нет. Следовательно свидание благоприятно. Есть шанс, появившись перед Татьяной в золотом сиянии прошлого, вызвать из ее памяти Валентина и совершить алхимический брак.
    
    (Продолжение повести ПЛЯС НИГДЕ - в июне, в следующем номере "Периферии")
 Опубликовано : 27 Май 2013 | Просмотров : 19575

Последние комментарии - 2618
Страниц : 1 2 3 4 5 » #
Phyllissom | w7l6nksm
27 Январь 2017 18:39
wh0cd338907 retin a buy .05% generic retin a without a prescription home page viagra soft wellbutrin medrol pak celexa nolvadex pct buy
Phyllissom | iy4l6tna
10 Февраль 2017 02:20
wh0cd370317 anafranil for premature ejaculation info learn more here
DorothyWem | 0bzt1hn1
16 Февраль 2017 09:36
wh0cd217012 cialis
Phyllissom | k2uzwe3s
23 Февраль 2017 18:24
wh0cd255580 prednisolone without buy kamagra TRAZODONE HCL cheap doxycycline
DorothyWem | b1kserpm
28 Февраль 2017 05:59
wh0cd77716 Cialis Price
CaseyElime | zvtv544j
10 Март 2017 18:48
wh0cd175286 buy viagra
Phyllissom | jl9z4ivb
10 Апрель 2017 23:07
wh0cd338907 cheap cialis
Erickgak | uzommez6
14 Май 2017 18:25
wh0cd1897786 viagra online
Brettsmive | 4v9uhzvw
15 Май 2017 12:39
wh0cd2324495 original viagra
Brettsmive | syuprrv9
16 Май 2017 21:34
wh0cd3052286 prescription for viagra
Страниц : 1 2 3 4 5 » #
Добавить комментарий
Ваше имя (1 слово, без пробелов) :
Заголовок :

Я надеюсь, что вы не робот и сможете ввести
буквы и цифры, которые нарисованны на картинке справа.

Русские вилы Конкурс экспромтов Пути Никола Тесла Календарь Звуковые фаилы Книги Американская мафия Галерея Юлии Кочуриной КПК для пишущих
џндекс.Њетрика ЕЖЕ-правда Всемирная литафиша
© 2017 www.danneo.com