ПЕРИФЕРИЯ

журнал под редакцией
СЕРГЕЯ ТАШЕВСКОГО

RUSSIANPOEMS.RU

ПЛЯС НИГДЕ
Часть вторая

TEXT +   TEXT -           

ПЛЯС НИГДЕ
Часть вторая

Первая часть - здесь


    
          И чем дальше, тем путанее и непонятнее               становилось заявление поэта
                   Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита
    
    Город был, как и все города, неказист. Серое рубище пространства с заплатами времени. Казенного вида церковь позапрошлого века, дом культуры с серпом и молотом на фронтоне, бывший завод, а ныне супермаркет - все одного блекло-желтого цвета. В стиле: бедненько, но чистенько На главной площади стоял Ленин-богатырь с рекламным щитом, на щите - докторская колбаса, нарисованная реалистично до тошноты.
    Скорая пересекла длинный мост над широкой рекой. Через пару минут город кончился. Замелькали деревья, кривые заборы, кучи арбузов, продавцы раков вареных, угля древесного и воздушных змеев, сонные дачники-неудачники с папиросами, в полосатых пижамах, а зимой в ватниках, шапках ушастых, с обветренными лицами и горизонтом, татуированным на запястье. Уж на этот горизонт, весь в звездочках колючей проволоки, они насмотрелись с сорок восьмого по пятьдесят седьмой, пока Хрущев не объяснил каждому охраннику, пока статья в «правде» не дошла до каждой вышки, пока все начальники лагерей не узнали, что их ЗК не троцкисты, а безвредные советские винтики. Просто им не повезло. И теперь они могут идти на все четыре и на хер. Жить, если еще хотят, драть, если остался порох, своих постаревших жен или подросших соседских дочек. Продолжать, короче, род свой отмороженными чреслами.
    Некоторые соблазнялись. Из пустоты нового времени возник быт, дети, пеленки, клеенки, тетрадки. Уже не патефон хрипел кукарачу, а магнитофон крутил пленку на кухне, и голос Галича мурлыкал про облака. Там же, привинтив к столу пыточного вида мясорубку, крутили мясо для пельменей, чтобы лепить к седьмому, первому, тридцать первому. Курили, говорили про Чехословакию, и дым просачивался под запертой наглухо дверью, как газовая атака. А мальчик сидел на диване, смотрел телевизор - вечернюю программу про то, как все хорошо. В нашей стране - особенно, но и в братских странах тоже нехреново, и даже у них на западе гнилом, как яблоко, которое ты грызешь, хорошая погода. Вот трудящиеся Англии собрали новый «ягуар». Вот за рулем его красуется вражина супершпион джеймс бонд - всего пять секунд в советском телевизоре, но тебе хватает - в позвоночнике из искры возгорается пламя: это ты по дороге над морем, это ты шпион за рулем, а под мышкой у тебя загорелая девушка в бикини, и ты летишь по гладкому шоссе, и давишь-давишь на педаль, и кончаешь в черные пионерские трусы.
    - В шестьдесят восьмом я на эту машинку дрочил, - рассказывал пожилой водитель равнодушному санитару. - Думал тогда - не увижу никогда. А вчера этот ебаный «ягуар» прыгнул мне прямо в жопу. Тебе повезло, тебя не было. Взяли мы на Ленина белую горячку, пристегнули, везем. И тут - нате, приехали. А хозяин, мудила, давай на нас кидаться, типа, всех перережу! Ружье помповое из багажника вытащил. Обидно мне стало. Думаю, такому козлу - такое счастье! И главное не унимается! Пришлось использовать психическое оружие. Клиента нашего, который с «белочкой», отстегнули. Тот как на этого козла налетел. Козел усрался с перепугу. Да и уехал. - водитель свернул в ворота клиники и нажал на тормоз. - Все. Вылезайте.
    - Пошел на выход! - повернулся ко мне санитар. У него было мелкое лицо с мерзкими усишками. Крысенок.
    - А что так грубо?
    - Ты сейчас получишь! - он распахнул дверь неотложки и вытащил меня наружу. Машина стояла у крыльца с табличкой «приемный покой». Но это была неудачная метафора. Покоя мне тут не светило. Крысенок злобно шипел. - Ты у меня, блядь, сейчас сразу курс лечения получишь!
    Отношения не заладились. Через пять минут я его ударил. Во-первых, хотел проверить, не вернулась ли ко мне способность чувствовать боль. И еще потому, что Крысенок сунул нос в мою зеленую коробку.
     Он заломил мне руку, врезал коленом в пах. Все напрасно. Тело не откликалось.
    А потом, ночью, когда я лежал смиренный рубашкой в палате с мягкими стенами, с сознанием, плывущим от какой-то инъекции, он пришел, хихикая, перевернул на живот мое тело и сунул мне в задницу чупа-чупс. «Хочешь сладенького? - сказал он. - После укола многим хочется. Ой, извини, забыл развернуть. Сейчас. - вытащил, пошуршал оберткой, вставил леденец обратно. - «Кушай, поправляйся». «Спасибо». «Тебе нравится?» «Спасибо. Для крысенка ты очень добр». «Не залупайся, а то принесу швабру». «Это все, на что ты способен, крысенок?» Он задумался. «Ты можешь весь мир запихать мне в жопу. И это не будет слишком много». Он молчал. «Знаешь, крысенок, за что Рамон Меркадер получил героя СССР? Двадцать лет он скрывал у себя в дупле ослепительно белый карбункл из головы Троцкого». «Ну ты псих!» - я почувствовал, как он начал вонять от страха, не сумев меня напугать. «Если ты еще посидишь со мной, крысенок, узнаешь много интересного о сильных мужчинах, но тогда, боюсь, тебе захочется удавиться...»
    Конечно, я обманывал этого несчастного. Рамону незачем было прятать в кишечнике бриллианты для диктатуры пролетариата. По мексиканским законам, политический киллер имел камеру-люкс с отдельным входом. Тюремщики каждое утро приносили свежие цветы и газеты. Раз в неделю приходил подравнивать бороду парикмахер, маленький лысый грек с лицом орла-педераста. Он грел мои щеки полотенцем и восхищался гладкостью моей кожи. «Если бы ты не убил того еврея, тебя следовало арестовать за то, что ты так красив!» - говорил он и нашептывал мне на ухо имена самых любопытных красавиц Мехико. Женщины навещали меня по воскресеньям, после мессы. Я волновал их воображение сильнее, чем Иисус. Я не верил в бога, я убил отца революции. И за это двадцать лет танцевал в одиночной камере под Radio Fonografo с девушками из лучших семей.
    «Пошел вон! Спать хочу». - сказал я Крысенку. Он вышел от меня в плохом настроении. Его ночные дежурства превратились в кошмар, от которого он не умел проснуться. Я дразнил его целых четыре недели. При каждой встрече спрашивал, отчего он до сих пор не удавился, неужели он не понимает, что в следующей жизни, в шкурке грызуна, он обретет свою истинную природу и биологическое счастье. Предлагал достать для него мышьяка и насыпать в пиво... Крысенок в ответ шипел, что изнасилует меня шваброй. Он, видимо, и представить не мог ничего другого по части секса. А я просто развлекался, коротал время, ожидая, когда выйдет из отпуска Татьяна Владимировна Закс, заведующая отделением умеренно скорбных главой и мнимобезумных.
    С одним из них, 19-летним музыкантом Гришей, я свел знакомство и даже завел подобие дружбы. Мальчик косил от армии. Мне понравился метод, который он использовал, чтобы дурить медкомиссию. Студент музучилища, Гриша беззвучно играл на невидимых инструментах: утром на флейте, скрючивши руки перед лицом, в обед на пианино, бегая пальцами по клеенке в столовой, вечерами в коридоре он левой рукой скользил по грифу воображаемой гитары, а правой брал аккорды. Эскулапы усматривали аутизм и шизофрению в невидимости гришиных инструментов. Им, тупицам, было невдомек, что все музыканты таким образом разминают пальцы, освежают аппликатуру в памяти рук. Умный мальчик, используя глупость врачей, уверенно двигался к полной отмазке от воинской службы. Иногда мы смеялись с ним в туалете. Я острил, притупляя тревогу ожидания встречи с Татьяной, о которой знал только то, что прочел на смешных разноцветных листках из зеленой коробки. Прочел и выучил наизусть. По ночам, закрывая глаза, я слышал голос Валентина:
    
    Итак, она звалась Татьяной. Причем так, полным именем, она звалась с того момента, когда отец ее, коммунист, и мать ее, пролетарий, записали девочку в книгу жизни районного загса. Они, суровые люди, строители гидроэлектростанции и светлого будущего, никогда не использовали уменьшительных, ласкательных, глупых окончаний.
    Поинтересуйтесь биографией знакомых Татьян, и в половине случаев вы обнаружите в бэкграунде суровых родителей. Они были строги с нею, строги чересчур. Разве любящие папа с мамой назовут дочку именем, в котором отчетливо слышится тать (что в переводе с церковнославянского означает «крадущийся в ночи»)?
    Татьяна привыкла к тому, что дом не место для любви. Она искала любовь во внешнем мире. Искала, не зная точно, что это такое.
    Девочка жила с родителями на окраине города Новосибирска, почти на самом берегу водохранилища, которое в газетах называли рукотворным морем. С большой буквы Мэ. В воде жили пьяные рыбы. Летом они щекотали купальщиков и целыми косяками выбрасывались на берег. Мы сидели под соснами, у самой воды, я учил Татьяну курить траву. Нас ужасно смешило, что рыбы живут (и умирают) косяками. Назад, в отравленное лоно вод они, разумеется, не возвращались. В августе пляж прованивал дохлятиной и пустел. В августе там можно было заниматься любовью даже днем.
    Пьяной рыбу называли прибрежные жители, сами не очень-то трезвые, но памятливые - помнили точно, что все началось с плотины. Новосибирскую ГЭС строили в середине прошлого века, одновременно с ГЭС Асуанской, отчего в народном сознании произошел сдвиг. Многие перестали понимать, где, в какой стране, живут. И даже считали Гамаля Насера своим генеральным секретарем. А тут еще в магазинах появился египетский ликер со сфинксом на этикетке.
    Местные алкаши сидели рядками под насыпью железной дороги, которая на южный манер тянулась вдоль самого берега моря с большой буквы Мэ, и, матерясь, поминали историю с географией. Хер поймешь, какая у нас страна, говорили алкаши, чокаясь стаканами, полными Абу-Симбела.
    Мы придумали называть их древними египтянами. Нечувствительно они валялись в траве, с рубиновыми бусами комаров на шее, с зелеными бутылочными гранатами в руках. Приличные пляжники обходили эту часть берега стороной, а мы нарочно назначали свидания там, среди мизераблей. Я читал Татьяне свои новые стихи: По ночам в унитаз заплывают пьяные рыбы с глазами арабских поэтов. Насмерть пугают сантехника дядю Федю. Надевают в прихожей перчатки и маски из меди. Вызывают такси, фаэтоны, кареты, ракеты...
    Татьяна смеялась. Древние египтяне храпели. Волны шумели. Мы седлали обломок сосны и гребли на Тайвань. Так народ называл необитаемый остров в двух кабельтовых от берега. Все лето там стояли палатки духовных людей. Они приплывали на яхтах и моторных лодках. Пели мантры под гитару, водили хороводы вокруг мегалитов. Самые продвинутые надевали акваланги и спускались на дно рукотворного моря, чтобы помолиться в церкви утонувшего города Бердска на глубине 25 метров ниже уровня Мэ. На большой земле духовных людей часто винтили менты. Отсидев, они возвращались на остров, где слагали блатные баллады о своих злоключениях.
    Как-то раз к Тайваню причалила моторная лодка с горящим пианино на носу. За инструментом сидел известный подпольный художник из Академгородка. Веселая компания его поклонников правила лодкой. «Можно мне поиграть?» - закричала Татьяна. «Пожалуйста» - сказал художник и протянул ей запасную пару асбестовых рукавиц.
    Они катались по мертвому морю, пламенно музицируя в четыре варежки, а я ревновал на Тайване. И устроил кошмарную сцену с руко и ного прикладством, когда Татьяна вернулась. Мне до сих пор стыдно за тот давний приморский мордобой. Первым делом при встрече буду умолять ее о прощении.
    
    ***
    
    Но как это сделать? Представьте себе, что вы наполовину воскресли из мертвых и встречаетесь с самой большой любовью своей жизни в сумасшедшем доме. Она красавица очень далеко за тридцать, вы псих в зеленой пижаме. У вас другое тело, другие глаза. Ваши круглые очки могли бы напомнить ей о круглом дураке, который пугал ее своей страстью на далеком берегу советской юности. Как писал Валентин:
    
    Глинопись следов у моря
    запечатлела лав-стори.
    Море было искуственным,
    свидание - чувственным.
    Обнявшись, они стояли,
    пока у него не встал
    вопрос, где бы лечь?
    На причале - жестко.
    Более ста
    следов - уходили от кромки
    вод, возвращались назад.
    И вот в одном месте укромном
    ее отпечатался зад...

    
    Но, увы, я вижу, что голова Татьяны валяется в траве забвения, и ей в голову не придет вспоминать тот давний день моей ревнивой истерики, когда я, рыдая, душил ее синим лифчиком, пока губы ее не посинели, и тогда она прохрипела: «у меня твой ребенок».
    Что вы скажете, встретившись через двадцать лет? Вот и я не знал, что сказать, а только тупо пялился исподлобья в ее медицинское декольте. Она застегнула верхнюю пуговицу на своем халате.
    - Итак. - произнесла она. - Игорь Петрович, ваш лечащий врач, сказал, что вы хотели меня видеть. Садитесь.
    Я опустился на стул. Столько всего собирался сказать, но вдохновения не было, энергия ушла. Виновато утро, и неживой белый свет энергосберегающих лампочек, и этот ранний подъем, и рисовая каша на маргарине, жидкая, липкая, почти клейстер. От нее у меня каша во рту, и слова утрачивают четкость, слова, которые я повторял ночью - «вы помните, как пузырился лак на белых клавишах того пианино, как в нем бушевал огонь, помните, как белые клавиши обугливались и чернели?» - слова слиплись, в них не было смысла. Огонь погас, осталось бледное пламя. Бледные лица шизофреников-лайт проплывали за стеклянной дверью кабинета, напряженно думая ни о чем. Я решил попробовать без вдохновенья: −
    Татьяна Владимировна, я очень перед вами виноват. Я вел себя, как зверь. И в этом раскаиваюсь. Наверное, я перевозбудился тогда, глядя на горящую клавиатуру. Простите.
    Листая мое тощее личное дело, она сказала: −
    Все можно исправить. −
    Как, скажите, это исправишь? Я убил Троцкого. Нет, конечно, так говорить некорректно. Того «я» звали Рамон Меркадер. Но по другому трудно обозначить меру моей ответственности. Я помню его седую голову, доверчиво склоненную над моей статьей о мировой революции. Представляете, в ночь накануне убийства я писал статью с единственной целью - отвлечь его внимание на четверть минуты, чтобы расстегнуть внутренний карман и вытащить hacha de hielo, коротко размахнуться и пробить лед его черепа. Понимаете, это был великий человек, титан истории, монблан духа. И я сумел вонзить свой ледоруб в самую маковку этой горы... −
    Троцкий? - переспросила она. - Любовник Сэльмы Хаек? По-моему, он слишком стар для нее.
    Черт, я и забыл, какая она темная. Татьяна всегда думала, что те, кого она лично не знает - артисты или вымышленные существа. Она не верила, что космонавты летают в космос, а Луна это планета, что Волга впадает в Каспийское море, а Москва - порт пяти морей. Просто, девушка не бывала тогда ни в Москве, ни на Волге. Для нее и космос и Париж были плодом чужого воображения. (Приплодом воображения, как шутил Валентин) Я молчал подавленно. Женщина. Ни во что не верит. Упивается пустотой своей матки. Улыбнулась. Показала белые зубы, мол, шучу, дурачок, расслабься. −
    Во-первых, я вас прощаю. - заглянула в титульный лист моей болезненной истории. - Дада Дада, я вас прощаю, ни в чем не виню. Постарайтесь больше не думать о горящем пианино. Во-вторых, почему вы боитесь Троцкого? −
    Я его убил. −
    И вы боитесь, что он отомстит вам в своей другой... Как вы это называете? Ре-ин-карнации? Поэтому извиняетесь перед всеми, чтобы загладить свою мнимую вину. Вам надо понять и принять, что ничего этого не было. Напряженно думая о Троцком, вы стираете из памяти важные эпизоды своей подлинной жизни. Расскажите лучше о своем отце.
    Я молчал. Я мог бы рассказать ей об отце Валентина, гностическом фотографе из многотиражки речного пароходства. Он тоже писал стихи. На юбилей любимой конторы:
    
    По реке плывет говно.
    Никакого сходства
    с тем, как выглядит сейчас
    Речное пароходство.

    
    Сам однако плавать не умел, не любил. Мокрой воды не понимаю - отвечал нам, отрокам, когда мы с братом звали его купаться. Он уважал реку ледяную, надежно скованную, с шалашиками зимних рыбаков. К ним он часто захаживал, имея подмышкой пол-литра казенной. И домой уже не возвращался, ни в тот день, ни через неделю. Ночевал на скамейках без пальто (оно пропивалось после рыбалки), в синем двубортном костюме. Правило уважающих себя алкашей - не уходи в запой без костюма и галстука - соблюдал. Незаметно сделался достопримечательностью микрорайона. Пережил немало суровых зим, а замерз насмерть только в феврале двухтысячного неподалеку от дома, в Аллее трудовой славы строителей. Ночью поскользнулся, ударился головой, не смог встать. Синий костюм, синяя скамейка, синее лицо. Так проходит слава мирская. Как у всякого пьяницы, у него имелась своя Веская Причина заглядывать в бутылку - Африка.
    С 68 по 80 год папа пересек ее вдоль экватора и поперек меридиана чуть ли не всю, будучи фотокорром вечерних газет и ночным снайпером по совместительству.
    
    На него глядят с укором
    сквозь прицелы фотокорры

    
    писал он домой в шуточном стихотворении. Уезжал в африканские командировки на три-четыре месяца каждый год. Возвращался горячий, живой, покусанный мухой це-це. Крепко обнимал маму, которая делала сердитое лицо, оттого что ревновала его к Африке. Заваливал дом сушеными головами туземных вождей, волшебными палочками джу-джу с базаров Абиджана и Бужумбуры, ворохами фотографий.
    Больше всего мне нравились снимки, где негры носят вещи на головах. Я воспринимал их буквально. Женщина с длинной рыбой поверх ветвистой прически напоминала букву Т. Женщина с коромыслом, которое выгибалось к земле под тяжестью ведер, была Ф. Два мужика, объединенных общей доской - П. Грудастая толстая негритянка, на макушке блюдо, на блюде два кокосовых ореха - Ё. И так далее по алфавиту. Мы с братом играли в шарады, складывая из этих фоток слова. Однажды мы сконструировали слово ЕБЕНИН. В роли Б выступала беременная тетка, транспортирующая на макушке сковороду ручкой вперед. −
    Что?! - закричала мама, когда услышала разгадку нашей шарады. −
    Ебенин. Страна такая, куда папа ездит. - невинно пояснил мой младший брат.
    Отец некстати хохотнул, и мирный семейный вечер превратился в холокост. Мама не отличалась чувством юмора, она и без нашей подсказки считала папину африканистику полем безнаказанного блядства. А тут еще мы глаголем устами младенцев. В тот вечер, к нашему ужасу, погибло немало драгоценных сувениров. Мама срывала со стены черные маски и швыряла ими в папу. Потом она, рыдая, била его в коридоре длиннофокусным объективом. Делая ноги, папа хохотал, как безумный беженец из Ебенина. Утром мы с братом увидели на крыльце капли крови и оплакали своего убиенного отца, который спустя три дня внезапно вернулся из небытия пьяный вдрабадан с букетом роз, после чего африканские страсти закипели вновь...
     −
     И вы, - спросила Татьяна - до сих пор чувствуете свою вину за эту давнюю сцену насилия?
    М-да, ничто ее не берет. Ни горящее пианино, ни истории из валентинова детства. Неужели он ей ничего не рассказывал? А впрочем, что я знаю об устройстве головы 37-летней красавицы? Может быть, у Татьяны жесткий диск с личной историей отключается, когда она заходит в свой кабинет, и остается только флэш-память для служебного пользования? −
     Не чувствую, извините.
    Она сделала еще одну попытку втиснуть мое сознание в эдипово ложе проверенных комплексов: −
     Вы испугались в тот вечер, увидев отца? −
     Честно говоря, не знаю. Там об этом не написано. −
     Где - там? −
     На листках из моей зеленой коробки. −
     Хорошо. Идите. Вам пора принимать лекарства.
    
    Лекарства! О, Господи, как все стало уныло в новом веке! А помнишь, Таня, какие мы были нарядные в 1989 году? На сером фоне советской улицы. Ты: голубая короткая юбочка в складочку, красный галстук, пионерский значок, белая рубашка, пилотка. С твоими сиськами это смотрелось офигенно-эротическим ретро-стебом. Я: синие галифе, белый китель, портупея, белая фуражка с синим околышем. НКВДэшник. Бабки шарахались, когда мы под ручку шли по бульвару. Весна. Первомай. Хрущевка, пять этажей, поднимаемся на пятый. Я сжимаю твою правую ягодицу. В левой руке у меня пачка фирменного винила: Заппа, Роллинг Стоунз, Боб Дилан. Ты отпираешь дверь. Я включаю проигрыватель, ставлю пластинку. Take me down little Suzie, take me down...Ты раздеваешься сама, очень быстро, как настоящая пионерка. Русокудрый треугольник внизу чрева своего прикрываешь алым шелковым треугольником и так стоишь. Я: всегда готов. Достаю из широких штанин. Ты галстук, частицу боевого красного знамени, повязываешь на телескоп моей плоти. Принимаешь его в пионеры, в себя... За окном хрипят репродукторы на столбах. Там, под мелким дождиком, первомайская змея трудящихся извивается, втискиваясь в узкое устье площади Революции. Стоя у окна, ты вертишь семнадцатилетним веселым задом. I know you think you are queen of the underground... Мы трахаемся до самого вечернего салюта, до разноцветных брызгов в черном небе, до полного слияния душ. Потом. Я: иду в душ. Ты: таблетка «постинора». Из шкафа достаешь джинсы-бананы, футболку с надписью «satisfaction”.
    В другой раз. Ты: бабушкино шелковое платье цвета Eau du Nile, фальшивый жемчуг, шляпка с полувуалью. Я: френч, позолоченое пенсне, на верхней губе усики щеткой нарисовал черным карандашом. На премьере фильма «Покаяние» в последнем ряду усадил тебя на колени. Шелк шуршал как положено шелку. Зрители напряженно втыкали в экран, ждали правды. С большой буквы Пэ. Выкопанный из могилы стоял, как живой. Ты плавно елозила на моих бедрах. Высший пилотаж: кончить, когда на экране появится слово КОНЕЦ. «Эта дорога ведет к храму?» В храме мы как-то с тобой тоже. Помнишь? Забрались на колокольню. И на весеннем ветру колыхались, пока на крики твои не приполз изумленный звонарь, колченогий дрочила с мозолистыми руками...Эх, Татьяна!
    
    ***
    
     Рано утром без стука открывается дверь палаты. Нянечка с порога докладывает:
    - К вам дедушка приехал! - Я не успеваю удивиться. В палату, застенчиво кхекая, прижимая к животу настоящую советскую авоську с какой-то снедью, бочком входит Федор Кузьмич, мастер перевоплощения. На нем помоечного вида коричневое пальто, из ушей торчит вата.
    - Ну здоров, Валька! - орет он на всю больницу. - А бабка наша тебе котлет настряпала.
    - Уймитесь, Теодор. - прошу я, вставая с кровати. - Должно же быть чувство меры.
    - Сто верст проехал, а он ругается! - жалуется ФК моим сокамерникам, которые все разом проснулись от его крика. - Сигареты ему привез, «Наша марка» с фильтром. Дорогие, двадцать пять рубликов за пачку отдал. Это при моей-то пензии...
    - Отлично. Покурим их.
    На свежем воздухе Федор Кузьмич успокаивается. Но вид имеет кислый. Что-то его угнетает. Мертвец, догадываюсь, желает поделиться со мной плохими новостями. Я не тороплюсь начинать беседу, молча курю, глядя в стену, как будто его тут и нет. Что не так уж глупо, учитывая зыбкое бытие моего «дедушки». Я уже замечал, что люди видят Федора Кузьмича, только когда он сам этого хочет. Сейчас у него нет настроения, и он выставляет статус invisible. Нянечка, выглянувшая во внутренний двор, где обычно происходит курение пациентов, удивленно спрашивает:
    - А дедушка что - уехал?
    - Дематериализовался. - она кивает, удовлетворенная моим ответом. Федор Кузьмич отверзает уста:
    - Я тебе не говорил, что брательник у меня есть, младшой? Сразу скажу - идиот. Губернатором работает в соседней области. Какая у него работа, ты, наверное, догадываешься. Спиздилетка за три года называется. Залетаю иногда в те края сверху посмотреть, и сердце кровью наполняется. Раньше была у народа жизнь - заводы гудели, пароходы плавали, пролетариат горбатился в три смены. Колхозники подымали надои, вымя у коров было у кажной, как у Софи Лорен. Теперь все накрылось мандой старухи Шапокляк. Мой брательник, чего не украл - то просрал, и решил, от большого ума, заняться духовной жизнью. Что ни день - попов к себе зовет. Или сам к ним ездит. Часовни открывает на кажном перекрестке. Сто миллионов на монастырь угрохал. Церковь построил при областной больнице, золотые купола. В той больнице в палатах холодно, больные дуба дают, а в морге жарко, покойники пухнут. Но церковь стоит. И сделался он, значит, пуп земли русской и решил теперь на небе свои порядки устанавливать. И знаешь, какая вожжа ему попала? Придумал меня увековечить, убиенного старшого брата. Сначала памятник поставили возле КГБ. Ну это ладно, это я не в претензии, понимаю, сколько лимонов они с главным архитектором поперли на проекте. Но дальше-то петрушка хреновая! Этот ирод с патриархом договорился (задорого), чтоб раба божьего Федора причислить к мученикам!
    - Мои поздравляения. Или что-то не так?
    - Да полный кирдык! Сейчас-то я свободный дух, вею, где хочу, равноудален от всех божественных авторитетов. Ты видел, я кажному делаю респект, и никто меня не трогает. А ежели послезавтра эти труженики кадила особую службу отслужат и мучеником меня объявят...Все! Провал! Место мое будет на групповой иконе в пятом ряду. Шаг влево, шаг вправо - побег. И меня ты больше не увидишь...
    - Это будет страшная утрата. Я могу чем-то помочь?
    - А чего ты, сопляк, можешь? Не твой это уровень. Расслабься. Я просто так... зашел сказать «прости-прощай», лихом не поминай, ну и, если желаешь, могу открыть, как тебя с товарищами жизни лишили. Ты вроде интересовался этим фактом? Чего молчишь? Боишься что ли узнать, что обделался со страху, когда ребята взяли тебя в кольцо? Хрен-то! Ты себя молодцом держал. Красивая была смерть. Прямо как во МХАТе. Я тогда понял, это неважно, как ты жил - лишь бы помер, как человек...
    - Ладно, Теодор, чувствую, что этот фонтан уже не заткнуть. Так что валяйте, повествуйте...
    
    И он рассказал.
    
    После обеда я бродил по больничному коридору. Излюбленная форма досуга завсегдатаев заведения. Смотрится как шествие кинотрупов из дешевых ужастиков. Шагая не в ногу с собратьями по безумию, я пытался понять, отчего меня мучает желание жить чужой жизнью? Конечно, я человек без свойств, но ведь и Валентин был не подарок. Он тоже не хотел быть собой. И постоянно заявлял об этом:
    
    « Вчера в промозглом мартовском трамвае я встретил Александра Блока, и он пробил мой абонемент. А я стоял и думал: кто же тогда я? Кузьмин? Гумилев? Покойный Анненский? Нет, увы, я всего лишь Валентин Декольте, и он даже не посмотрел на меня, потому что меня для него - нет. Пустой трамвай шел по маршруту номер четыре, выстукивая колесами лозунг Бронштейна-Бернштейна - движение все, конечная цель - ничто» (09.03.89 Материал n231)
    
    К счастью, сегодня у меня как раз была цель. Я дожидался Татьяну, а когда она появилась, сразу огорошил вопросом: в рабочем ли состоянии пишущая машинка «Юника», виденная мной в ее кабинете при первом нашем свидании? Татьяна поинтересовалась, для чего мне это нужно? Я застенчиво объяснил, что должен написать текст. Она ответила, что тексты легко и приятно пишутся ручкой на бумаге. Это очень важный текст, возразил я. Она кивнула - в ординаторской есть подключенный к принтеру компьютер. Дежурный врач будет предупрежден, что вам разрешено поработать с четырех до половины шестого.
    Я заломил руки: не сочтите меня дерзким, Татьяна Владимировна, но, во-первых, ужасно не люблю компьютеров, - в прошлой жизни они съели мне мозг, а во-вторых, - и это главное - человек, о котором я собираюсь писать, работал только за пишущей машинкой. И чаще всего, кстати, использовал «Юнику». Что же, он был писатель? Именно, а точнее, поэт. И к тому же носил круглые очки, совсем как я. Вы и вправду дерзите, Дада! А если бы он носил парик и писал при свечах, вы бы потребовали у меня гусиное перо? Я ничего у вас не требую. Причем тут гусиные перья? Вы намекаете, что я гоню гусей? Что ж, извините меня, пожалуйста.
    Все бесполезно. Она ничего не помнит. Ее ледяную докторскую ауру не пробьет ни один ледоруб. Накатила усталость, а с ней искушение забыть Валентина, его стихи и женщин; оставить зеленую коробку под кроватью, а самому смыться из больницы (это совсем нетрудно) на поиски самой высокой крыши, где никто не будет путаться под ногами - никаких старцев! - в тот момент, когда я наконец решусь войти в пустоту. Повернувшись спиной к Татьяне, я понес эту мысль к себе в палату, чтобы хорошенько с ней разобраться…
    - Стойте, Дада! - громко сказала она. - Я разрешаю вам на ней печатать. Можете взять ее.
    Это была маленькая, но очень важная победа. После недолгой возни с черной пачкающей лентой, я разобрался в устройстве машинки, и двумя пальцами отстучал текст, который перед сном торжественно поместил в зеленую коробку. Это был мой первый личный вклад в историю Валентина.
    
    ***
    
    Вечерело. С неизбежностью вечерело. Двадцать первое августа клонилось в закат. Даже такой охренительный день не может длиться вечно. Совок закончился не взрывом, но всхлипом. Истерикой приговоренного, которому повседневный ГУЛАГ вдруг заменили пожизненной приватизацией.
    А в городской филармонии тем вечером выступал Гребенщиков. Настоящий живой БГ заунывно пел о том, как трудно бывает дойти до теплой звезды. Был оглушительный аншлаг. Девочки в фенечках ломали двери концертного зала, дыша как загнанные лошади. После концерта, ежу понятно, на флэтах будет много портвейна, колес и опасного секса. Многие девочки залетят.
    Валентин был зван всюду. По городу уже разнеслось, как он обхезал Железного Феликса. Так что ласковый прием гарантированно ждал его в лучших домах.
    Это приятно грело в качестве ближайших планов на будущее. Но прямо сейчас хотелось курить. А цыгане, которые монопольно торговали сигаретами из-под полы у дверей абсолютно пустых магазинов, куда-то все попрятались на время путча. Валентин проинспектировал три ближайшие точки черного табачного рынка, но встретил только таких же, как он, абстинентных субъектов. Поэтому решил первым делом наведаться в филологическое семейство Бунаковых, славное в узком кругу единомышленников богатой коллекцией окурков. У Бунаковых действовало правило: каждый гость этого дома перед уходом не скуривает последнюю сигарету до фильтра, а бычкует на середине и кладет бычок в хрустальную крюшонницу, наследство бабушки Елизаветы Александровны, выпускницы императорского университета, дворянки.
    Раз в неделю, по пятницам, крюшонницу торжественно доставали из шкафа, помещали на середину стола. Избранные гости расслабленно вечеряли и, с насалаждением куря, рассказывали анекдоты, которые в том году еще были смешны.
    И не важно, что сегодня среда, размышлял Валентин, огибая ограду городского сада, - меня-то Ленка Бунакова в любое время допустит до крюшонницы и на календарь не посмотрит. Покурим, музыку послушаем.
    В сумке, которую он всегда носил через плечо, как почтальон, лежали три свежих диска фирмы «Мелодия» - «Песни Бурундии», Свердловский рок и Joy Division. С одними только этими культтоварами он сегодня был завидный жених. А у него еще с собой было два «Агдама». Один, правда, початый, а второй с мышью внутри, но кого волнуют такие мелочи?
    Фортуна улыбнулась ему прямо через дорогу от опозоренной им цитадели госбезопасности. Дверь винного магазина была многозначительно приоткрыта, внутри не было ни души, только продавщица чахла над кроссвордом, и последние два огнетушителя с бормотухой ждали на прилавке счастливого покупателя. Волнуясь - не сон ли? - он протянул тетеньке деньги и талоны с блеклой надписью «вино». Продавщица сказала:
    - В одной бутылке мышь плавает. Брать будете?
    - Что за вопрос? Конечно! - ответил Валентин и перевернул бутылку, чтобы получше рассмотреть утопшего грызуна. Небольшая мышь, скорее даже, мышиное дитя, мирно покачивалось внутри зеленого сосуда. - Киндерсюрприз. - сказал Валентин и вышел из магазина.
    Летел по улице, бесцельный легкий, как бумажный рубль на ветру, и строчки сами складывались в голове:
    
    В рубашке латаной талоны на вино,
    панк-рок в магнитофоне.
    Так не хотелось бить посуду, но
    шел девяностый год, не комильфо, не
    богемно было просто говорить
    о творчестве Феллини
    и ничего при этом не разбить
    и, уходя, коаном не заклинить
    мозг этим милым обитателям квартир
    с обоями «в кирпичик».
    Взять с полки свежий, скажем, Новый мир
    и подтереться чем-нибудь лирическим...

    
    Ему хотелось, чтобы в новом стихотворении нашлось место для мыши, которую он успел сочувственно полюбить. Для вдохновения откупорил огнетушитель, приложился к нему, как горнист. Беззвучная мелодия победы лилась прямо в мозг, минуя желудок. Гордо стоял посреди пустого перекрестка. Какая нынче милиция?
    Запечатал горлышко бутылки алюминиевой «бескозыркой». Веселыми шагами двинулся вверх по горбатому переулку с остатками булыжной мостовой на проезжей части. Где-то позади, осторожно переваливаясь по колдобинам, урча, плелся одинокий автомобиль. Жизнь была прекрасна. Два ряда высоких лип, растущих по обеим сторонам дороги, клонились навстречу друг другу, образуя загадочный темный тоннель. Из окон домов доносились возбужденные радиоголоса. Весь мир обсуждал конец советской империи.
    А Валентину было плевать. Ельцин, Горбачев, лысый, волосатый. Какая разница? Любая власть в этой стране всего лишь имитация византийской державности, а по сути - жопа, которая гадит под себя и однажды обязательно тонет в валовом национальном продукте. Валентин любил петь гимн СССР на слова Юрия Олеши: прямая кишка, сокращайся свободно…
    Народные массы, с которыми он старался пересекаться как можно реже, объединяла вера в то, что там, наверху, - боги (пусть даже и злые), а сами они - говно. Лично для себя каждый делает исключение, утверждая, что просто живет в говне, которое навалили окружающие. Но для ноосферы это не имеет значения. Важно то, что население страны непрерывно транслирует один мыслеобраз - кругом говно.
    И только жаркий любящий поцелуй в задницу может избавить от этого наваждения. Но смельчаков, готовых дарить и принимать такой дар, в этом городе - по пальцам перечесть. Валентин улыбнулся и загадал, что если в стихотворении найдется место для мыши, он прочтёт его заднице своего любимого художника Миши Поздеева. Или на худой конец - жопке неплохой поэтессы Анечки Шериной. Ленка Бунакова тоже весьма раскрепощенная гирла, не отличается мещанской брезгливостью, но, увы, играет теперь роль мужней жены. Не стоит ее трогать. Так - покурим, музыку послушаем.
    «Мы являемся свидетелями рождения новой независимой России!» - истерил телевизор сразу из нескольких окон деревянного дома, мимо которого шел Валентин. Самое время выпить еще глоток за новую, независимую…
    Снизу приближался автомобиль, дряхлая советская колесница. Не отрываясь от бутылки, Валентин на ходу принял влево, чтоб пропустить. Ему показалось, что в сгустившихся сумерках он видит за деревянным забором что-то вроде лошадинной задницы в черную и белую полоску. Удивиться не успел, потому что получил удар бампером под колени. Потерял равновесие и упал на обочину вниз лицом. Но «Агдам» из руки не выпустил. Захлопали двери машины. Зацокали подкованные каблуки. Валентин застонал, перевернулся на бок. Сверху на него смотрели четверо бледных серьезных мужчин в одинаковых плащах.
    - Ну что, пизденыш, просрался? - злобно спросил один.
    - Сделал дело, гуляю смело. - ответил Валентин. - А вы, товарищи, кто такие будете?
    Тут на сцене появилось пятое лицо. Втиснулось между крепкими плечами товарищей и сказало со вздохом:
    - Эх, ты!
    - Полковник, итить вашу мать! - засмеялся Валентин. - Я думал, вы уже пересекаете монгольскую границу в женском платье…
    - Рот! - скомандовал полковник, и одинаковый товарищ в плаще наклонился к Валентину с кляпом. Но Валентин выставил вперед руку с бутылкой и заявил, что имеет последнее желание: пусть ему сначала дадут сигарету, а уже потом лишают дара речи. В обмен на табачную палочку он обещает молчать, тем более, что всё уже, в сущности, сказано. И кому нужны эти диалоги между поэтом и его палачами?
    Жуков протянул Валентину открытую пачку, рассмотрев которую неблагодарный поэт ехидно заметил, что дела конторы, видно, совсем хреновы, если даже полковники госбезопасности вынуждены курить «нашу марку». Впрочем, он не желает никого обидеть, тем более в ситуации, когда его собственные земные дела, похоже, становятся исчезающе малой величиной. С этими словами он уселся на земле, пристроил свой «агдам» между ног, чиркнул спичкой и глубоко затянулся. Никто больше не произнес ни слова. Докурив сигарету ровно до середины, Валентин щелчком отправил ее в темноту, в сторону дома, где хранилась хрустальная крюшонница, недостижимая, как южное полушарие или теплая звезда Гребенщикова.
    Полковник коротко кивнул, один из его подчиненных вынул из-под плаща большой молоток и очень сильно ударил Валентина по затылку.
    Жуков отвернулся, убийца коротко свистнул. Беззвучно открылись ворота, и какой-то человек под уздцы вывел на улицу настоящую зебру. Животное нервничало и упиралось, но люди в плащах были настойчивы, они силой подтащили зебру к телу Валентина, после чего каждый по очереди вымазал ее передние копыта кровью поэта.
    
    ***
    
    «Nos souvenirs ne datent pas au-delà de la journée d'hier; nous sommes, pour ainsi dire, étrangers à nous mêmes. Nous marchons si singulièrement dans le temps qu'à mesure que nous avançons la veille nous échappe sans retour. C'est une conséquence naturelle d'une culture toute d'importation et d'imitation. Il n'y a point chez nous de développement intime, de progrès naturel; les nouvelles idées balaient les anciennes, parce qu'elles ne viennent pas de celles-là et qu'elles nous tombent de je ne sais où. Ne prenant que des idées toutes faites, la trace ineffable qu'un mouvement d'idées progressif grave dans les esprits, et qui fait leur force, ne sillonne pas nos intelligences. Nous grandissons, mais nous ne mûrissons pas; nous avançons, mais dans la ligne oblique, c'est-à-dire dans celle qui ne conduit pas au but.» - губернатору очень нравились мысли Петра Чаадаева, он любил думать их про себя по-французски. Это занятие освежало в нем чувство собственного достоинства, напоминало ему, что он не плоть от плоти тех хамов, что мелко суетятся вокруг, а другой - возвышенный и одинокий. Втайне от всех он считал себя почетным консулом Французской империи, наместником дикой провинции на востоке, исполняющим секретную миссию среди les barbares russes.
    На рабочем столе Михаил Марсельевич (для друзей - Мишель) держал бюст Филиппа Красивого, по спецзаказу отлитый местным скульптором, который сумел отыскать в портрете знаменитого Капетинга явное сходство с губернаторским обликом. Скринсейвер в компьютере Жукова был сделан из картины Жан-Антуана Гро «Наполеон на Аркольском мосту». Черты корсиканца губернские мастера фотошопа умело подправили так, что Михаил Марсельевич сам каждый день удивлялся, насколько они с Бонапартом похожи.
     Но франкофония и мегаломания - упаси Бог! - не распространялись за пределы губернаторского кабинета. A Dieu ne plaise! К народу и подчиненным г-н Жуков выходил в амплуа сурьезного простака (le Paysan), перед начальством с большим успехом разыгрывал роль Le Borgeois gentilhomme. Кремлевская золотая молодежь потешалась над тем, как он коверкает иностранные слова, частенько его подзуживая на приемах: напомните, уважаемый, как будет по-латыни «прекраснейшая из жен»? Насупив брови, Жуков изрекал: «ухор эх ухор». А про себя думал стихами Катулла: ужо я вас pedicabo et irrumabo! И угрозу свою нередко приводил в исполнение.
    Не то чтобы губернатор любил мальчиков. Просто шуток над собой не терпел. Хорошо осведомленный о бюджетных фокусах золотой молодежи, он устраивал тонкую интригу, в результате которой очередной проворовавшийся лидер ликующей гопоты являлся к Жукову на поклон, ибо губернатор имел реноме непревзойденного арбитра щекотливых ситуаций. Тет-а-тет Михаил Марсельевич обнимал растратчика за плечи и рокотал утешительно:
    - Увлекся ты, что я не понимаю? Сам молодой был, горячий. Так Самому и скажу: увлекся парень, не со зла. А ты приезжай ко мне завтра вечерком, я тебя в баньке попарю. - в этот момент рука его соскальзывала с плеча на бедро собеседника.
    Как ему были дороги эти тихие вечера на скромной губернаторской дачке Mon Plaisir, где его персональный водитель Степан овладевал лидерами молодежных движений в особом алькове. Что греха таить? Жуков был voyeur.
    В назначенный час он усаживался с бокалом шабли в уютное кресло за ширмой. Рядом жужжала видеокамера. Дверь отворялась, входил юноша бледный, опоясанный белой, как снег, простыней. Эффектно являлся из-за парчовой портьеры обнаженный Степан в приапической маске. Молча тяжелую длань возлагал на затылок эфеба, в кудри вцеплялся перстами и, поставив юношу пред собой на колени, совершал первый акт - irrumatio. Затем осушал изрядную чашу, жестом приказывал молодцу возлечь, срывал простыню с его чресел и, елеем эфебовы холмы умастив, совершал акт второй.
    Ростом и статью Степан был похож на Жукова, оттого ебомый оставался в неведении, что отдавался шоферу - не шефу. Совершив положенное, Степан удалялся из комнаты. Любимый слуга губернатора, слепой филипинец Бенигно, приносил юноше одежду и поднос с кокаином - унять боль и заглушить моральные терзания. Едва ли, конечно, таковые наличествовали, но от кокса никто не отказывался. Дождавшись, когда жертва обретет приличный вид и оприходует пару дорожек, Жуков входил, вальяжный, в шелковом халате с кистями, гладил опущенного по голове, говорил, что теперь его дело в шляпе, дарил на прощание флэшку с видеозаписью грехопаденья. С течением лет все меньше охотников находилось подшучивать над губернатором.
    Путь в Коровино долог. Скучны пейзажи вдоль трассы. Тоска берет от этих поездок по вверенной территории. К тому же дороги ужасны, как память маразматика - сплошные провалы. Едешь, и зубы клацают, аж самому страшно. На переднем сидении трясся пресс-секретарь Евгений, новый адъютант его превосходительства, взятый на должность из рядов правящей партии с испытательным сроком. Над головой молодого человека колыхалась серая аура тревоги. Чересчур напряжен, думал Жуков, сканируя биополе адъютанта, анальные вибрации, влияние Скорпиона, вряд ли будет полезен.
    Он чувствовал, что надо прогнать из машины депрессивные психоволны, заодно развеяться, устроить какую-нибудь легкую репризку. Спросил у водителя: а что, Степан, далеко до места? - 90 километров еще, Михаил Марсельевич. - Тогда тормози. Санитарная остановка. Пойдем, оросим посевы.
    Водитель свернул на обочину. Открывая дверцу, Жуков затеял с Евгением пустяшную беседу о цифрах рождаемости в Коровинском районе, чтобы тот не мог отсидеться в машине, пока начальство отливает. Цифр секретарь, разумеется, не знал и что-то блеял в ответ. Тем временем губернатор оценил направление ветра и так пристроился справа от своей пресс-службы, чтобы легкого поворота струи было достаточно для орошения белых брюк секретаря желтым пунктиром капель. Быстро взглянул через плечо на Степана. Мол, ну как? Тот показал большой палец и на роже изобразил восхищение жуковской меткостью. Губернатор закончил, стряхнул, застегнулся и лишь после этого как бы заметил конфуз.
    - Едритская сила! Что ж ты молчишь, что я тебя обоссал? Ну и ветер сегодня. Извиняй, Женя. Если кто спросит - скажи, мол, Жуков виноват.
    - Ничего, Михаил Марсельевич. - только и сумел выдавить в ответ бледный Евгений, и аура его стала мутной. Ничтожество. Все, не прошел испытание. Послезавтра будет уволен. Вот прежний мой пресс-атташе - тот бы не стушевался. Когда я ему в кабинете пролил кофий на брюки, спокойненько начал расстегиваться у меня на глазах, с улыбкой спросил: могу ли я, votre exelence, застирать эти следы в вашей личной уборной? Веселый был парень. Жалко с ума сошел. Говорят, побил кого-то шваброй прямо напротив моей приемной и уборщицу пытался средь бела дня поставить раком на лестнице. Это, конечно, пикантно, однако излишне смело. Губернатор вздохнул. Свободные люди в этой стране все, как один, извращенцы. Вот и Чаадаев тоже... Мрачный уселся в машину, велел трогать.
    Зная характер шефа, Степан решил развлечь его быстрой ездой. Благо дорога на этом участке была ничего себе - сносной. Как птица летел по-над шоссе черный «линкольн», госномер 001. А впереди, у километрового столба, маячила одинокая фигура. Некто в коричневом пальто, при ближайшем рассмотрении - седой старик, ветхий труженник села, голосовал губернаторской машине.
    Степан усмехнулся, Евгений хихикнул, и даже мрачный Жуков, прочитав их мысли, не сдержал улыбки. Запредельная, конечно, наглость, вот так махать машине с мигалкой. А если бы затормозила черная птица?! А если бы вышел оттуда Тот, Кого Положено Видеть Только Издалека?! Жуков вообразил себе эту картину и захохотал. За ним Степан и пресс-служба булькнули дружно. Так и промчались мимо несчастного колхозника, наполняя уютное чрево линкольна весельем.
    Точнее…собирались промчаться. Потому что когда машина оказалась почти вровень со столбом, голосующий старец вдруг подпрыгнул, как мячик, и скакнул прямо под колеса.
    Избежать человекоубийства было невозможно. Опытный Степан и не пытался. Плавно выжал тормоз, свернул на обочину.
    - Ебаный камикадзе! - сказал Степан и вышел из машины, чтобы оценить ущерб. К его удивлению, решетка линкольна сверкала, как новенькая, хромированной чистотой - никаких следов столкновения с физическим объектом. Степан обозрел пустынное шоссе в обоих направлениях и нигде не увидел тела самоубийцы. Оставался только один вариант. Старик ударился о правое крыло машины, и улетел прочь с дороги, вниз - в болото, в высокую траву. Мысленно прокляв гусарскую привычку шефа ездить без гаишного сопровождения, Степан по рации сообщил на ближайший пост о происшествии. А потом, от нечего делать и любопытства ради, решил вернуться к тому месту, где атаковал их психованный колхозник.
    С каждым шагом в душе его поднималась злость - на власть, за то что довела народ до ручки, и на этот убогий народ, от которого одни сплошные неприятности. Разве так можно - всю жизнь горбатиться за три копейки на советскую родину, а потом прыгать под машину губернатора?! Скандал получается. И неизвестно еще, что это за псих-одиночка такой? А вдруг подстава? Степан был у экселенца телохранителем и конфидантом. Поэтому мыслил с государственным размахом, широко. Вот только пищи для размышлений было мало.
    У столба все оказалось чисто. Как будто не было войны. - проворчал Степан и, жалея светлые брюки, полез вниз, туда где обязательно должны были отыскаться гребаные бренные останки несчастного автостопщика. Спустился уже метра на два, когда за спиной раздался скрипучий голос:
    - Потерял чего?
    На обочине, как ни в чем не бывало, стоял старик, коричневое пальто. В правой руке он держал молоток, которым постукивал по левой ладони будто невидимые гвозди забивал. У Степана кровь заколотилась в висках, а мозг начал панически городить ерунду, мол, старик - не старик, а бывший спортсмен-прыгун, пролетел перед самым носом и невредим приземлился. Вот только зачем он такое сальто-мортале проделал - мозг бедного Степы выдумать не мог. От этой мутной непонятки воля водителя скукожилась и пожухла, как сорванный одуванчик. Могучие руки опустились. Он застыл на склоне, по колено в грязной траве, не понимая, что делать. Тут старик поманил пальцем, и Степан без размышлений, покорно, начал взбираться наверх. Когда его большая, коротко стриженная голова показалась над дорогой, старик наклонился и тюкнул молотком по степиному кумполу.
    Грузное водительское тело обрушилось в придорожный кустарник, а старик уже нарисовался возле линкольна и от всей души херакнул молотком по заднему стеклу. Бронированное, оно, конечно, не поддалось, зато нервный Жуков пулей выскочил из машины и воззрился на пожилого хулигана.
    - Давай мощи, братан! - весело сказал молоточник.
     Ужас узнавания выбелил лицо губернатора.
    - Женя. - позвал он. - Достань ларец.
     Но адъютант был бесполезен. Не в силах перенести позорной сцены унижения власти, он в истерике бился на асфальте, как полудохлая рыбка. Жукову самому пришлось нырнуть в салон и извлечь оттуда сундучок, завернутый в какую-то церковно-парчовую ткань с золотыми крестами. Руки его дрожали, он открыл рот, видимо, пытаясь объясниться.
    - Знаю, знаю. Ты как лучше хотел. - перебил старик его невысказанную мысль и забрал сундучок. - Но лучше не надо. Понял?
    Издалека послышался звук сирены.
    - Вот вечно так. - сказал загробный Жуков с сундучком бледному земному Жукову. - Не дадут поговорить. Ты пока будь здоров! А когда не будешь - встретимся.
    И скакнул прочь с дороги, на лету исчезая, словно потешный огонь.
    
    PRODOLJENIE SLEDUET
    
 Опубликовано : 24 Декабрь 2013 | Просмотров : 3784

Последние комментарии - 6
Страниц : 1
Phyllissom | 2d83vt14
11 Февраль 2017 23:38
wh0cd201521 Torsemide Cheap Fincar
JudithMaics | cypz3nvq
15 Февраль 2017 21:35
wh0cd761784 for more zofran amitriptyline hcl cheap innopran
DorothyWem | 13q9lsf7
27 Февраль 2017 23:29
wh0cd684659 viagra pills
Phyllissom | 2qh4nmhu
28 Февраль 2017 12:15
wh0cd700592 viagra cheapest price
JudithMaics | ubn16op2
05 Март 2017 22:36
wh0cd477618 Viagra Generic
DorothyWem | ob788mp8
06 Март 2017 02:55
wh0cd699500 Generic Cialis
Страниц : 1
Добавить комментарий
Ваше имя (1 слово, без пробелов) :
Заголовок :

Я надеюсь, что вы не робот и сможете ввести
буквы и цифры, которые нарисованны на картинке справа.

Русские вилы Конкурс экспромтов Пути Никола Тесла Календарь Звуковые фаилы Книги Американская мафия Галерея Юлии Кочуриной КПК для пишущих
џндекс.Њетрика ЕЖЕ-правда Всемирная литафиша
© 2017 www.danneo.com