ПЕРИФЕРИЯ

журнал под редакцией
СЕРГЕЯ ТАШЕВСКОГО

RUSSIANPOEMS.RU

ПЛЯС НИГДЕ
Часть третья и последняя

TEXT +   TEXT -           

    
    Часть первая - здесь
    Часть вторая – здесь

    

Часть третья

    Примечания к зеленой коробке


    
    «Наши воспоминания не идут далее вчерашнего дня; мы как бы чужие для себя самих. Мы так удивительно шествуем во времени, что, по мере движения вперед, пережитое пропадает для нас безвозвратно. Это естественное последствие культуры, всецело заимствованной и подражательной. У нас совсем нет внутреннего развития, естественного прогресса; прежние идеи выметаются новыми, потому, что последние не происходят из первых, а появляются у нас неизвестно откуда. Мы воспринимаем только совершенно готовые идеи, поэтому те неизгладимые следы, которые отлагаются в умах последовательным развитием мысли и создают умственную силу, не бороздят наших сознаний. Мы растем, но не созреваем, мы подвигаемся вперед по кривой, т.е. по линии, не приводящей к цели.»
                        Петр Чаадаев. Первое философическое письмо
    
    
    
    
    Быть Рамоном Меркадером. 19.10.1990 Машинопись
    
    Вчера мы отмечали день рождения Рамона. Утро нашло меня под столом в квартире мистических братьев Лёни и Лёхи. Ты, любовь моя, растворилась в ночи, в половине второго, нежно поцеловав меня на прощанье за шторой, и пообещав, что приедешь сегодня ко мне домой после заседания студенческого «психиатрического кружка». Именно поэтому я отказался от продолжения банкета, на чем настаивали братья Никитины-Пиотух, а только осушил с ними трехлитровую банку освежающего «бархатного» пива, которое среди нас уже год популярно после бархатных революций в бывших братских, а ныне в гробу нас видавших Чехиях и Словакиях.
    За завтраком брат Лёха пытался продолжить спор, начатый ночью. Когда мы, любовь моя, посадили тебя в таксомотор и вернулись на кухню, где из мебели, как ты помнишь, лишь круглый стол да четыре коробки с книгами Карлоса Маркса Кастанеды да точка на стене, через которую мистические братья осуществляют коммуникацию с астралом…так вот, когда мы вернулись, Лёха пытался убедить меня в том, что я не могу быть реинкарнацией Рамона Меркадера, ибо рожден на свет за десять лет до смерти его на Кубе, последовавшей от канцера в одна тысяча девятьсот семьдесят восьмом году. Я же надменно-легкомысленно отвечал Лёхе, что он хотя и мистик, но дурак. Потому как цепляется за мелкие биографические подробности и не понимает, что мое поэтическое слово выше занудства историков, ибо основано на прозрении такой силы, что дай бог всякому Прабхупаде его испытать.
    Хамил, короче, товарищу, на деньги которого похмелялся. А потом внезапно пришла Ленка Бунакова, имевшая при себе финансовый ресурс – восемьдесят рублей, выданные любимым мужем на покупку осенних сапог в ЦУМе или французского бюстгальтера на черном рынке или чего ея душа пожелает, ибо состоят они в браке недавно и не опротивели друг другу еще, а наоборот надышаться друг на друга не могут.
    Я немедленно одолжил у Ленки червонец, имея в виду нашу с тобой вечернюю встречу и променад мимо винных и книжных лавок, который за ней с неизбежностью последует, а также необходимость купить для тебя братское венгерское противозачаточное средство «постинор». И собирался уже сказать всем «саёнара», когда брат Лёня прервал мое неуклонное движение к входной двери вопросом:
    - И что же, ты не выпьешь с нами портвейна?
    На какое-то мгновение этот вопрос лишил меня душевного равновесия. Но я почти сразу обрел его вновь и ответил абсолютно положительно, в том смысле, что да, конечно, выпью, но не здесь и не сейчас. Мистические братья посмотрели на меня озадаченно. А я, рассмеявшись, пояснил, что здесь и сейчас портвейна все равно нет, так что надобно за ним идти. И я готов вложить в этот акт часть души, денег и октябрьских талонов на вино. Тут засмеялись с облегчением и начали собираться в дорогу все, даже Ленка, которая сказала, что осенние сапоги, а тем более, французский лифчик, подождут.
    И она была права - утро оказалось волшебным. Солнце, необычно теплое для наших широт в это время года, нагревало наши мужественные лица до приблизительно четырнадцати градусов по шкале Андерса Цельсия. А легкий утренний бриз холодил вышеупомянутые лица ровно настолько, чтобы поддерживать в нас бодрость духа по пути к гастроному. Мы шли, наслаждаясь свежестью пространства, и болтали, бог знает о чем.
    Шли, как вскоре выяснилось, не зря. В магазине наши сердечные чакры согрело отсутствие очереди за туркменским портвейном Копетдаг. Родина щедро оценила этот солнечный напиток в два рубля семьдесят копеек со стоимостью посуды. Так что моего червонца и кое-какой мелочи в карманах Лёхи и Лёни отлично хватило на четыре бутылки «вина с димедролом».
    Так шутливо называют в народе «крепленку» из южных республик. Видимо, по причине незабываемого химического послевкусия. И все же, любовь моя, портвейн, даже туркменский, я люблю больше, чем азербайджанское пойло с пятью бочками на обложке, отвратительнейший из коньяков в мире, за бутылку которого государство бессовестно просит 14 рублей (или 16? Кто помнит, поднимите руки), а ночные таксисты безжалостно дерут четвертной. Но – к черту! Не будем о грустном.
    Мы решили выпить на пленере, под грибком детской площадки, которая уютно притулилась у замшелых стен Алексеевского монастыря. И там у нас возобновился спор о метемпсихозе. Лёха вещал в том смысле, что люди не могут перерождаться, как попало, и когда захотят. Что в Тибете есть специально обученные ламы, которые ходят после смерти своих Далаев по деревням в поисках младенцев со знаками, а найдя – испытывают их разными способами. Я отвечал Лёхе, что тоже смотрел «Маленького будду», и пускай он не понтуется, пересказывая нам кинокартины.
    А потом внезапно объявил собутыльникам, что готов открыть источник своей уверенности в том, что когда-то носил имя Рамон и ледоруб за пазухой.
    - Ну? – спросил нетерпеливый Лёха.
    Я выдержал хорошую мхатовскую паузу и громко сказал:
    - Гну!
    - Хороший коан. – одобрительно проворчал Лёня, который обычно молчит и в разговоры не вступает, потому что в мистической паре отвечает за безмолвное познание (Кстати, никакие они не гомосеки, как некоторые шепчутся. А вместе живут, потому что встретились однажды в астрале и там же побратались.). Мы все дружно расхохотались и пустили по кругу второй Копет-Даг…
    Наверное, любовь моя, ты удивляешься и хочешь знать, для чего я так подробно описываю маленькие радости того солнечного утра?
    Ну, во-первых, взятие Копет-Дага – это не мелочь. Это может быть так же круто, как взятие Трои или штурм Измаила. Важен тут не масштаб события, а его, так сказать, литературное эхо.
    Во-вторых, в тот день мы не купили противозачаточные таблетки. И тебе пришлось потом делать новогодний аборт, после которого тебе было больно и ты решила не делать аборт полгода спустя, когда мы вновь не купили братский венгерский «постинор». В результате, у нас, кажется, образовалось совместное будущее, от которого теперь – куда деваться?
    И вот, сижу я дома, в своем «каморкопенале» (как ты его называешь), хорошим августовским днем, слушаю альбом «Стальные колеса» в исполнении ВИА «Катящиеся камни» и думаю о том, что пора бы мне как честному человеку отправиться с визитом к твоему кагебешному отчиму, дабы официально просить твоей руки и прочих частей тела. Пусть благословит наш союз и подарит на свадьбу серебрянный бюстик Дзержинского, а мы толкнем его на блошинном рынке и будем беспредельно счастливы, пока не кончится драйв.
    
    ***
    
    Время от времени Валентин баловался натурализмом. В зеленой коробке хранится пятистраничная машинопись, с подробным отчетом о дефлорации Татьяны, обильном кровотечении, которое любовники не знали, как остановить, и находчивости Валентина, заткнувшего пробоину своей футболкой. Автор искренне изумляется тому, что в юной девушке почти целиком может исчезнуть такой немаленький предмет. И делает философский вывод, неожиданный для порнографического протокола:
    «Чмок. Там исчезает все. Бог с ней, с футболкой, - свою жизнь я уже не могу оттуда достать. Когда ты раздвигаешь ноги и даешь, ты, на самом деле, забираешь и прячешь. Ты переворачиваешь слова и вытряхиваешь из них всякий смысл. Когда ты уходишь, я сажусь за машинку, но не могу писать, потому что чувствую себя счастливым мертвецом, который только что родился. Ноги мои и живот окровавлены. Мое рождение давалось тебе тяжело, но уже через полчаса ты смеялась и хотела еще, а потом еще. Так разверзлась новая бездна. Как будто в мире недостаточно пустоты…»
    Похоже, что Татьяна оказалась бойкой штучкой, которая в короткий срок основательно выебала нашего поэта. Да и не только его. Стремительное сексуальное пробуждение девы так потрясло Валентина, что он даже начал использовать в своей поэзии обсценную лексику, чего прежде не позволял себе, будучи интеллигентным позднесоветским юношей.
    «Мир оказался множеством хуев» - начинает он стихотворение «Штурм девственной плевы». И продолжает: «Мой первым был, но что теперь с того?».
    В один и тот же вечер он то пытался с ней байронически-надменно расставаться, то удерживал силой, то слезно просил. И когда ничего не срабатывало, впадал в меланхолию:
    
    «Женщины, они как воспоминания. Их можно удержать только до определенного момента. А потом бог щелкает пальцами, и они невозвратимы. Закручивается воронкой вода в отверстии ванны. И конец. И не важно, сколько было любви и спермы в той влаге, которая вся уже утекла в канализацию.» 20.11.90 материал n 171
    
    Он ревнует, скандалит, колотит Татьяну (см. «Письмо о мордобое номер четыре»). А ей все нипочем, после очередного приключения она возвращается к нему, не утруждая себя чувством вины, не отдавая отчетов. «Свобода – это такое блядство!» - смеясь говорит она своему обиженному первенцу, который дуется, но не устает маниакально протоколировать их любовные разборки:
    
    Диалог. 8.12.1989
    (Комната, представляющая собой закуток, отгороженный книжными стеллажами от остальной квартиры. Имеется — напольная лежанка, проигрыватель Вега 109-Стерео, пишущая машинка «Юника». Играет музыка: The Rolling Stones, альбом «Sticky fingers”)
    
    Он: Ну и какого хера?
    Она: На этот раз – никакого. Мы просто целовались со старостой нашей группы на черной лестнице.
    Он: А в среду?
    Она: В среду – да.
    Он: У кого ты была?
    Она: У Миши в мастерской. Но ты же сам не захотел идти. Психанул, пнул меня по жопе. Я что, должна была замерзнуть на трамвайной остановке, где ты меня бросил? Пришла к Мише, он сделал горячую ванну. А потом стал рисовать меня, как Офелию. Рассказывал всякие прикольные истории, а мне было видно, как он меня хочет, ну я и позвала его к себе. Я вообще думала в тот момент, что мы расстались с тобой навсегда.
    Он: Ты каждый раз так говоришь, когда хочешь с кем-нибудь трахнуться.
    Она: А ты каждый раз меня бьешь. И, кстати, так больше никто не делает. Я понимаю, что у тебя особые права на мое тело. Но ведь мне больно. Смотри – вот синяк и вот здесь тоже.
    Он: А это что? Похоже на засос.
    Она: Похоже.
    Он: Чей?
    Она: Да не помню я! Твой, наверное. Слушай, давай пойдем в следующий раз к Мише вместе? Будет весело. Он говорил, что хочет нарисовать нас с тобой как Адама и Еву в раю. Пойдем, пожалуйста…
    
    Интересно, Валя писал эти диалоги по памяти? Или стучал на машинке прямо во время скандала? Очевидно, что Татьяна его в конце концов уговорила, и они устроили веселую групповуху в нарисованном раю. Только так можно понять запредельно хулиганское неопубликованное стихотворение «Бог любит троицу, когда она ебется…».
    Новый поворот их отношений обогатил поэзию Валентина образами дыр и пустот. Он даже город, где они тогда проживали, стал называть не иначе как Чернодырск.
    Смелая девушка отплатила своему дефлоратору (я не люблю этого слова, но Валентин его активно использует) той же монетой, открыв ему новое сексуальное измерение – задницу. «Я был дырой, целующей дыру» - пишет Валентин. Картину-источник вдохновения легко вообразить. Миша, улыбчивый бородатый художник, распечатывает афедрон поэта, который в тот момент языком ласкает их общую модель.
    Однако подробностей наш поэт избегал, дальше литературных намеков не шел. Осторожность и ему была не чужда. Ведь экскурсии в задний проход даже близкого друга карались по законам советского времени пятилетним тюремным сроком. А Валентин, как бывалый гость серого здания на Дзержинке, «ценил свободу, дорожил очком, прикидываясь ловко дурачком». Психушка была ему милее. Она давала иллюзию свободы плюс колеса, на которых поэт всегда мог укатить из жизни серой и убогой.
    
    Пусть у костра чифирит Шаламов
    Пусть у негра сосет Лимонов
    У меня циклодола полные карманы
    Я становлюсь Рамоном

    
    Это случилось в восемьдесят восьмом году во время одного из полимедикаментозных трипов:
    
    «Я был невероятно грязной, тотально обосранной футболкой, которую бросили в невероятно мощную стиральную машину. После целого часа головокружительного кувыркания в мыльной воде все говно отвалилось, и к футболке вернулась девственность. А на белой ея груди появился портрет молодого человека жгучей романской внешности. Это было мое настоящее лицо. Оклемавшись, я кинулся листать энциклопедии и довольно скоро нашел его, точнее, себя - Рамон Меркадер. Как зовут меня нынешнего, я не мог вспомнить до самого вечера, пока не заглянул в свой паспорт.» 09.09.1988 материал n
    
    С тех пор Валя активно продвигает тему «классово близкого метемпсихоза». Даже выпускает в пяти экземплярах «Бюллетень советского бодхисаттвы». Возможно, он хотел потрафить доброму следователю дяде Федору.
    С точки зрения здравого смысла, такая линия защиты была бредом, но не на много большим, чем сама действительность второй половины восьмидесятых годов в Советском Союзе. Где центральная молодежная газета объявляла среди своих читателей конкурс на лучшее оформление пустой витрины. Где борцы за трезвость ходили с портретами Сталина и занимались жидоморством.
    Так, например, художника Мишу Поздеева трезвенники объявили «тайным жидом» и бритвами вырезали на его картинах шестиконечные звезды. А городская комсомольская газета «Молодой ленинец» в свою очередь сошла с ума и без купюр опубликовала пьяное интервью, которое взял у милого друга Валентин:
    
    ЖИДЫ И НЕЖИТЬ
     (МЛ, 11.11.1989)
    Валентин: Признавайся, Мыкола, ты жыд?
    Миша: Ни! Не жид, не педераст (оба смеются), не вольный каменщик, не аглицкий шпиён и даже не авангардист.
    В: Иван гордист…
    М: Это все члены «общества трезвости» выдумали.
    В: А я кажется знаю – почему.
    М: Почему?
    В: Очень просто. Белая горячка. Когда страна пьет 70 лет без просыпу, а потом ее вдруг – хоп – и в вытрезвитель, то на фоне абстинентного синдрома резко развивается «белочка». Всюду мерещатся жиды, масоны и марсиане.
    М: Тогда я понял, почему еды не стало в магазинах.
    В: Ну?
    М: Еда 70 лет была закуской. Водку запретили – нечего стало закусывать. Вот. Смысл в продуктах исчез, а вслед за смыслом исчезли и продукты.
    В: Хорошо. Принято. Но ты лучше про искусство расскажи. Искусство оно…
    М: Не нужно.
    В: Как это?
    М: А потому что силы отнимает, а силы надо беречь.
    В: Для чего?
    М: Для любимых женщин. Для сельского хозяйства. Надо же работать на земле, выращивать продукты питания, чтобы было чем закусить с любимыми женщинами…
    
    И т.д. и т.п, «и свитера и свитера», как любил шутить поэт. Надо ли говорить, что на другой день после этой публикации, главреда «Ленинца» вычистили из газеты поганой метлой, и он три недели пьянствовал с Мишей и Валентином, а потом внезапно эмигрировал в Израиль, чем подтвердил худшие опасения членов «общества трезвости».
    Наш поэт тоже мечтал о дальних странах, но на свой лад. Весной 1990 года он подал в ОВИР заявление: «Прошу разрешить выезд в Мексиканские Соединенные Штаты с целью поездки по местам боевой славы моей предыдущей инкарнации, героя Советского Союза, товарища Р.Меркадера».
    Понятно, чем это закончилось – очередной принудительной госпитализацией. Валентина пригласили «зайти на минутку в союз писателей». И он, размечтавшись об издании своей книги, пошел, а там сидели в засаде два практиканта-провокатора из конторы Федора Кузьмича. Представились литературными критиками, угостили спецконьяком («Лубянское крепкое» - шутил потом Валентин). Через полчаса явились санитары.
    Вот так, мрачненько, в стиле «кагебешный декаданс», заканчивалась советская литература. Лично для товарища Жукова любовь к конспиративным маскарадам обернулась семейной драмой.
    Валентин недолго скучал и томился в психиатрических застенках. «Я так один!» - написал он на волю, и ловкая Татьяна немедленно охмурила пожилого профессора Д., научного руководителя студенческого психкружка.
    Всего одна персональная консультация у профессора, и девушка получила право доступа к телу любимого поэта в любое время дня и ночи. КГБ ничего не могло тут поделать. Представляю, как бесился строгий отчим Федор Кузьмич, читая следующий текст:
    
    «Нас лечат трудом. С этой целью в отдельном корпусе оборудована мастерская по производству новогодних гирлянд. Когда будете в следующий раз наряжать елку и откупоривать шампанское, вспомните нас, бесноватых пациентов городского бедлама, - это мы подмигиваем вам из разноцветных лампочек. Это наши дрожащие после циклодола руки разматывают километры провода, вкручивают в патрончики хвойно-зеленые, рубиново-красные, бархатно-фиолетовые, лимонно-желтые и мандаринно-оранжевые огоньки.
    Мне доверена ответственная работа – я тестирую готовую продукцию. Поэтому знаю, какой надо повернуть рубильник, чтобы ночной цех озарился праздничным мерцанием. Потолок мастерской я превратил в электрический фейерверк, натянув на него с полсотни гирлянд. А еще я раздобыл целую кипу чистых белых халатов…
    Ты приехала поздно, с бутылкой шампанского и двумя карнавальными масками. (Мерси, дядя Федор, за сувенир из загранки!) Мы стремительно разделись в пестром полумраке, разбросав по верстакам свое барахло. Я открыл шампанское. А ты в маске Коломбины, нагая, впервые обрившая лобок, с хохотом повалилась на ворох белых одежд. Я серебряный нос своей венецьянской личины сунул тебе между бедер, потихоньку раздвинул твои гладкие длинные ноги, стал поклевывать нежную часть, наблюдая, как набухает пещеристый кровеносный цветок. Он у тебя пышнее, чем губы у Мика Джаггера. Твои половые губы, возбуждаясь, распирают тесные джинсы, как член. Когда я ложусь на тебя, они хватают меня за живое. Я кричу. Мы проваливаемся в халаты, теряемся в их белизне, оскверняем их чистоту. Сперма пенится, словно шампанское. Я почти опустел, но ты не даешь мне устать. Все смешалось у тебя во рту. О, эти клейкие неразрывные поцелуи! Их не портит даже легкий привкус кала. Я проникаю в твою задницу, не расставаясь с бутылкой, вбираю последние пузырьки из зеленого горлышка, совершаю стеклянный минет, сосу Дионису!
    Ты вплелась в меня. Я пробрался в твои бесчисленные отверстия всеми своими ветвями и щупальцами. Прокусил кожу, язык погрузил в твою кровь. И тогда ты закричала всерьез, герла. А гирлянды на потолке забились в конвульсиях, как разноцветные кальмары из японских порномультиков. Кто-то уже давно колотился в дверь. Наверное, санитары, которым было завидно.
    Но не бойся, милая, я запер нас на замок. Мы уйдем отсюда подземным ходом, оставив после себя ворох измочаленных окровавленных халатов, словно шкурки съеденных нами докторов. Они испугают наших преследователей. Собьют с панталыку. А мы тем временем вылезем из под земли где-то далеко отсюда. И вместе кончим в лунном сиянии. А потом уснем. Так и уснем в масках…» (09.05.1990 материал n)
    
    Сильно подозреваю, что на самом деле никакого подземного хода не было, и автор несколько преувеличил свой звериный темперамент. Впрочем, довольно порнографии. Она меня возбуждает. И тогда я забываю о своей миссии: стать Валентином Д., который так не хотел быть собой.
    
    Следующий его залет в клинику ранним летом 91 года совсем не походил на клуб веселых и находчивых. Был связан с затяжным пьянством, а оно с реакциями его поэтической психики на фортели Татьяны. Закончилось все неудачным суицидом, который впоследствии Валя описывал как трагикомическую прогулку по долине смерти:
    
    Закрытое письмо моему любимому психиатру Михаилу Р.
    22.06.1991
    
    Иногда мне кажется, что я бедный болгарский поэт, который курит вонючие «Родопи», а иногда – что я маленькая монгольская девочка, изучающая русский язык в юрте отца своего. И тогда я становлюсь ужасно дурашливым. Я шучу с кондукторшами в общественных колесницах, прихожу в гости к малознакомым калдырям, посвятившим себя кооперативной торговле, пью на халяву вино, соблазняю их малосимпатичных жён. Я могу выпить ужасно много любого алкоголя и стоять на ногах крепко, как железный Феликс.
    Как вы знаете, Феликс означает «счастливый». В такие дни я счастлив, в такие дни, когда я не чувствую себя собой. Счастье моё иногда продолжается неделю, много две, потом монгольская девочка падает на спину и рыдает, как будто её изнасиловал китайский солдат, а поэт уходит на вершину Родопских гор, и я остаюсь один. Тогда мне кажется, что я распадаюсь на части, как СССР, тогда я укрываю ноги самодельным советским флагом и, положив на грудь Конституцию 1977 года, исповедуюсь в грехах своих маленьким священникам всех конфессий, которые прыгают по комнате, как чёрные зайцы с той стороны Луны, куда не ступало мурло космонавта. Как вы думаете, их отпущение грехов имеет силу? Вряд ли.
    
    После запоев я обычно запираюсь в туалете с книгами. У меня там целая библиотека. Я безразборно засовываю книги себе в голову. Тут у меня запись от 24 апреля 1991 года: «…прочитал “Мальтийского сокола” Д. Хэммета, переписку Р. М. Рильке с М. И. Цветаевой, “Казус Вагнер” Ф. Ницше и “Страсть под вязами” Ю. О’Нила». За один день.
    Разве об этом писал советский классик: «Чтение – вот лучшее учение»?
    
    СССР – это наше всё, это наша флейта-позвоночник, кондцио сине ква нон. Доктор, вам нужна уверенность в завтрашнем дне? Думаю, что нужна. Иначе зачем бы вам работать в городской психбольнице? Занимайтесь частной практикой, теперь это дозволено.
    Ага, здесь у вас «научные интересы». Ну да, понимаю: такой персонаж, как я, денег вам в частный кабинет не понесёт. Умоляю, не обижайтесь. Я искренне уважаю ваш тяжелый психический труд. Вы помогаете таким, как я, астеникам и психопатам, дотянуть до могилы, не калеча окружающих. И, тем не менее, уверенность в завтрашнем дне – это что-то такое, приближающее к русской идее… Она всех нас здесь объединяет. И демократы на митингах, и спецслужбы в застенках… настаивают, что у нас должна быть уверенность в завтрашнем дне… Попробуйте сказать людям, хотя бы здешним квадратным техничкам, что никакого завтра у них нет. Они вас оттрахают своими занозистыми швабрами. И будут по-своему правы.
    
    До чего всё-таки облегчают слова мою идиотскую жизнь. Исповедь – это что-то вроде поноса, только он не заканчивается, пока грешник целиком не изойдёт на говно… Вы правы, довольно о фекалиях. Давайте о возвышенном. О древних греках или о моем отце.
    Да, возьмём его, для примера и назидания.
    Мой отец… как бы это выразиться? – он величина непостоянная. Он есть (присутствует в доме), и в то же время его нет (никто не может его увидеть). У меня растворимый папа. Он умеет растворяться даже в замкнутом пространстве. Он оставляет следы, но сам неуловим. Вот он воняет в туалетной комнате, шуршит там бумагой, пускает воду, а вы под дверью, вы в нетерпении переминаетесь с ноги на ногу, кричите: «Фазер, имей совесть!», дверь вдруг приоткрывается на ширину кошки, и что-то прошмыгивает на кухню. Вы приходите туда через минуту, обнаруживаете на столе недопитый чай и крошки хлеба. Из-за стены доносится его кашель, вы опять кричите: «Фазер!» – наступает тишина, вы, окончательно заинтригованный, направляетесь в комнату, видите отпечаток тела на диване, брошенную газету, а в коридоре тем временем открывается и захлопывается дверь. Был и нету.
    Это у него профессиональное. Мой отец – ниндзя. Он много лет работал в Африке, охранял разные советские посольства. Привозил нам кокосовые орехи. Я, разумеется, коллекционировал африканские марки и знал наизусть все африканские столицы. Даже сейчас могу перечислить их в алфавитном порядке: Абиджан, Абуджа, Аддис-Абеба,
    Аккра, Алжир… э-э… Банги, Банжул, Бамако, Бисау, Браззавиль, Бужумбура… Представляете, как мучительны мои бессонницы, как мучают меня бужумбуры и беспокоит Гондурас? А в 1982 году папу выгнали с дипслужбы. Тайком дали орден и выгнали. Это случилось после кризиса в Дагомее. Знаете, где находится Дагомея? В Западной Африке, оттуда произошёл культ вуду, ходячие мертвецы и всё такое.
    Отец их видел и даже сфотографировался с одним из них. Так вот, местный колдун из племени эбе, не знаю зачем, наводил порчу на советское консульство. Дагомейская полиция ничего не могла сделать, да и не хотела, у них там даже в правительстве несколько министров были зомби. Моему отцу пришлось (как-никак начальник охраны) отправиться в джунгли и отнять у колдуна его волшебные палочки, джу-джу. Порча и сглаз прекратились, зато племя эбе начало стремительно деградировать без этих амулетов, прямо как советский народ после антиалкогольной компании, – только стремительнее, климат-то экваториальный. Забеспокоилось ЮНЕСКО, а зомби-патриоты из левой оппозиции стали требовать крови осквернителя культа. Но вы же знаете: мы своих не выдаём. Отца запаковали в диппочту, вывезли на родину, а палочки хотели забрать в музей КГБ, однако папа соврал, что выбросил их в Гвинейский залив. На самом же деле он прислал их мне в армию.
    Я в то время служил объектом насмешек где-то на севере Пермской области. Там всё было как надо: бескрайняя тайга, безнадёжный дебилизм товарищей по оружию и бесславное влачение мной армейской лямки. Особенно поражали сказочные существа, которые называются «прапорщики». И ведь слово-то благородное: «прапор» – знамя…
    Один из них имел две любимые шутки, которые и свели меня с ума в первый раз. Сначала он подзывал к себе маленького узбека, плохо говорившего по-русски, и спрашивал: «Отвечай, чурка: чему тебя научила наша советская родина?» Несчастный должен был говорить: «Стоя сцать научила, товарищ прапорщик!» Потом наступала моя очередь – я отгадывал загадку: какая колбаса лучше всего? «Чулок с деньгами, товарищ прапорщик!» Этот добродушный человек забавлялся с нами три месяца. Довольно скоро я перестал думать о чём-либо, кроме чулка с деньгами, и ещё о том, чтобы броситься под танк.
    И тут приходит посылка, в ней две волшебных палочки эбенового дерева, а к ним – инструкция по применению. «Для того чтобы извести врага своего, – шутливо писал отец мой, – перед заходом солнца отыщи на земле два следа ног его, на левый след помести джу-джу, а вынутый правый положи сверху, сядь на то, что получилось, голым задом и жди темноты». Других возможностей избавиться от товарища прапорщика я не видел, поэтому проделал всё, как было написано.
    Во время четвёртого исполнения африканского магического ритуала я был арестован, допрошен и отправлен в областной военный госпиталь. Тамошний психиатр настолько впечатлился моим рассказом, что позвонил в МИД. Но, как вы знаете, военные тайны в нашей стране умеют хранить даже барабанщики, тем более дипломаты. Моему лекарю сказали: какие ещё ниндзя в Африке?! Вы там, у себя в Перми, окончательно спятили! После этого разговора я стал получать аминазин внутрижопно и разные другие вкусные вещи. Они добились того, что я впал в сомнение. «А был ли папа?» – спрашивал я себя и врачебную комиссию…
    
    Я не могу успокоиться – меня терроризирует мысль о завтрашнем уик-энде наедине с этими квадратными женщинами. Они ведь тоже хотят любви. А скорбные разумом мужчины лежат на кроватях и, передавая друг другу линейку, оцифровывают свои половые органы.
    Когда интеллигентные люди, врачи, уходят на выходные, тут становится жутко, как в кремлёвском крематории. И тогда вы предложили мне развеяться, пригласили на свою дачу. Я так обрадовался, что даже закричал: «Только не говорите, что это шутка, – я могу умереть. На дачу – это волшебно! Я ведь умею поливать огород и окучивать картошку… А ночью там квакают лягушки, луна плывёт над малиновыми кустами… Давайте будем собирать малину ночью при свечах под музыку Вивальди!»
    
    Но как неудачно все получилось, Миша. Меа кулпа, конечно. Сказано же в писании: горе тому, через которого в мир придёт соблазн. Но кидаться с граблями на голого человека – это слишком!
    И что такого вообразила себе ваша жена? Да, мы были наги, как змеи в эдемском саду, но мы были и как змеи мудры, занимаясь не развратом, а самопознанием.
    Хорошо, что рубашка и джинсы оказались у меня под рукой. Одеваться пришлось на бегу. Я выскочил из калитки и снова оказался некстати. Меня попытался схватить какой-то пожилой мужчина – рискну предположить, ваш тесть, потому что он копался в двигателе автомобиля, на котором приехала ваша жена. Я вывернулся из его рук, словно угорь, и улепетнул к реке. Переплыл на другой берег и, спрятавшись в зарослях, стал обдумывать
    то нелегкое положение, в котором я оказался из-за своей отзывчивости. Вы сказали: «Так надо» – и я не смел отказать.
    Я скрючился над рекой в позе мыслителя, терзаемый вопросом «что делать?». Имею ли я право вернуться в больницу, чтобы смущать ваш взор? Определённо нет. Имею ли я куда пойти и преклонить голову? Нет. У меня нет дома. Следовательно, я должен умереть. Это логично, а главное – нетрудно. К моим услугам река, железнодорожная ветка со множеством летних электричек и ещё флакон розовых таблеток, который я недавно стащил из вашего кабинета.
    Пожалуй, таблетки. В конце концов, моя смерть посвящалась вам, и лучше фармакона ничего не придумаешь. Я стал пихать в себя розовый фармакон, запивая илистой мглистой водой. Каждый глоток кишел жизнью, приходилось отплёвываться от головастиков и пиявок. Сколько-то штук я всё равно проглотил – может быть, они послужили противоядием. А может быть – сама зелёная вода, в которую мочатся свиньи с той фермы, выше по течению.
    Когда все ваши таблетки переместились в моё брюхо, я думал выбросить флакон. В конце концов, это улика против вас. Следователи найдут его рядом с моим телом и бог знает что могут подумать. Ещё решат, что вы сами дали мне эти таблетки, довели до самоубийства. Я занёс руку над головой, но вдруг вспомнил своего учителя литературы, который любил повторять: «Жизнь надо прожить так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Он имел троих детей, был страшный пьяница и стукач и, наверное, хорошо разбирался в бесцельно прожитых годах, потому что однажды вечером покончил с собой – повесился в гардеробе младших классов. О, в нашей школе был такой скандал!
    Я подумал: «Даже этот несчастный отец троих детей оставил прощальную записку в кармане своих брюк». Там половина было матом, стилизация под Луку Мудищева, – но какая разница? Главное – оставил. А чем хуже я, литератор? И я опустил руку, быстро нашёл в голове подходящие слова.
    Теперь оставалось найти какое-нибудь стило и какой-нибудь папирус, чтобы вложить его во флакон из-под розового фармакона и пустить по водам.
    Я огляделся. Мой берег был пуст и дремуч, ивы склонялись к воде, словно удочки древних рыбаков прошлого сезона, пустившие корни, когда рыбаки умерли от голода, ничего не выудив. На вашем берегу, почти напротив того места, где я скрывался, лежала корова. Хорошая, толстая корова, похожая на глобус. На левом боку у неё имелось коричневое пятно в форме Африки.
    А ниже по течению раскинулся пляж. Там, среди коровьих лепёшек, отдыхали дачники. Простые люди, млеющие на солнцепёке. Они пили пиво и отгоняли мух. Кто-то из них наверняка разгадывал кроссворд, следовательно, я мог попросить у него перо и бумагу. Переплыть на тот берег ничего не стоило – десяток косых саженей, – но имелась одна деликатная проблема. Убегая от ваших родственников, я не успел захватить с собой трусы. Вы, наверно, их нашли потом возле кровати – такие синие с зелёными огурцами, немодные и вонючие. Однако, имея даже эти трусы на чреслах, я бы появился из вод речных как нормальный человек, не эпатируя публику. А то, представьте себе, вылазит на берег голый мужчина с бутылочкой в кулаке и объявляет, что ему срочно надо написать письмо. Азия-с, не поймут.
    Вы скажете: плыви в одежде? Тоже нехорошо. Там были девушки и дети, они могли испугаться и побить меня. То есть их родители и молодые люди могли это сделать. Знаете, как легко у нас совершаются акты насилия!
    Короче говоря, я решил переправиться через реку в лодке. Просто потому, что вдруг обнаружил утлый чёлн, спрятанный под ивами на моём берегу. Вёсла отсутствовали (мудрая предосторожность хозяина плавсредства), но я решил, что буду грести руками или ногами, плыть-то было всего ничего. Однако выяснилось, что фармакон уже поступает в мои конечности и мне очень трудно производить ими согласованные движения.
    Когда я понял это, было поздно. И течение оказалось быстрым, оно несло «мою» лодку мимо пляжа, где культурные люди даже не оторвались от кроссвордов, чтобы взглянуть на меня, умирающего. И я закричал. «Господа! – крикнул я. – Бросьте ручку и какой-нибудь обрывок газеты! Хочу изложить свою последнюю волю!» «Бог подаст», – ответили с берега, и всё, через полминуты пляж скрылся из вида. Я впал в уныние. Почему Бог отказывает мне в самовыражении? Значит ли это, что для меня нет оправдания? Получалось так, что я умру в краденой лодке, меня унесёт в большую реку, текущую на север, впадающую в Ледовитый океан…
    Казалось бы, ну и что? Это даже красиво – кладёшь на всё с прибором, ложишься на спину, смотришь на облака. Замечательная языческая смерть. Однако ж самоубийцы капризны – им всё вынь да положь, как они сами придумали…
    Между тем река покидала дачную местность, приближался город. Там вместо берегов – каменные стены, на которых водоплавающие наркоманы пишут всякую похабщину. Я прочитал: «Райка сосет у Мишки… Г(замазано) соси у Е(замазано)… Coca-Сola…Пугачёва – соска… Жирик – отсосный чувак… Видал: сосун!»
    И это наша молодёжь! Весь мир представляется им огромным насосом, перекачивающим сперму из Москвы, так сказать, в Нагасаки, из Нью-Йорка на Марс. Я не сдержался, изверг часть розового яда в мутные воды.
    С другой стороны, эти юные мракобесы не виноваты, что их граффити убоги, просто они не чувствуют ужаса жизни так, как чувствую его я. Этих мизераблей подготовили к существованию после ядерного взрыва на кучах звенящего от радиации мусора. Крысиная небрезгливость гарантировала выживание этого биологического отряда. Не их вина, что человечество передумало самоубиваться.
    А может быть, это просто голос юности, которой хочется всё попробовать? Юность, как переходящее знамя («прапор»): сегодня она принадлежит этим сосункам, а вчера она была моей. Мне вдруг стало ясно, как смешон я, плывущий по реке, охваченный ужасом, с моим аптечным пузырьком, с моей последней волей.
    Нет, я должен причалить к этому берегу юности и написать чем-нибудь на стене что-нибудь мужественное, шекспировское. Мгновение – и в голове моей сложился трагический текст: ЛЮДИ! Я БЫЛ ЗДЕСЬ!
    Довольно рефлексий! Я перевалился через борт лодки и поплыл к берегу, дёргаясь, как подстреленная жаба. Моей воле была послушна только одна рука и половина ноги. Вся остальная сома хотела на дно, хотела стать пищей усатого трупоеда – сома. «Потерпи, – уговаривал я сому. – Дай мне доплыть туда, оставить надпись на камне, и я отпущу тебя ко всем червям». Она боролась со мной, я боролся с ней, но в конце концов победил, вытащил её на каменные ступени…
    Вдруг раздался мышиный писк рации, и чёрные сапоги появились у моего лица, а некая антигравитационная сила, взяв меня за шиворот перевела мою сому в вертикальное положение.
    – Обдолбался? – спросил милиционер с двумя головами.
    Думаю, он не был мутантом, скорее всего, моё зрение расфокусировалось.
    – Спасите! – пробормотал я.
    – Пошёл отсюда!
    Он дал мне хорошего воспитательного пинка, и это привело в чувство мой мозжечок. Я снова мог идти прямо, почти не качаясь, только голова немного дёргалась.
    Там, на променаде, откуда не видны мерзкие надписи, я встретил человека. Хорошего человека, смутно знакомого по какой-то пьянке в рюмочной «Три мушкетера». Кажется, он был кооператором и счастливым обладателем общедоступной жены.
    – Привет, – сказал он.
    – Привет.
    – Ты чего такой мокрый?
    – Не знаю.
    – А у меня сын родился в прошлом году. Пойдём чего-нибудь выпьем.
    – Мне нельзя. Я принимаю лекарства по рецепту.
    Собственно говоря, все свои лекарства я уже принял, мог бы позволить рюмочку. Но почему-то не хотелось выпивать с этой довольно рожей.
    Он сочувственно покачал головой:
    – Болеешь?
    – Выздоравливаю.
    – Слушай, хочешь я тебе денег дам?
    «Ого, какое у человека хорошее настроение!» – подумал я и согласился. Он протянул мне сторублёвую ассигнацию, хлопнул по плечу, отчего я едва не рухнул на асфальт, и велел заходить в гости.
    – Не хандри!– велел он. – Мы квартиру новую купили, с лоджией. Заходи, шашлыков пожарим.
    Я обещал. Кооператор одарил меня своей визиткой и удалился по променаду, одобрительно рассматривая женские ноги. А я остался с новой проблемой. Нужно было до того, как моё сердце захлебнётся отравленной кровью, реализовать казначейский билет.
    В задумчивости я свернул с набережной на какую-то боковую аллею. Там, в глубине парка, сидели на корявых скамейках озорные, немирные компании. Мужчины и женщины – с золотыми зубами, подростки со следами былой красоты, одетые в трико; все хохотали, харкали вдаль и крошили об асфальт опустошённые бутылки портвейна. Их родители-бомжи грустно смотрели из зарослей, как разлетается осколками хорошая стеклотара, которую можно было сдать или обменять на новый портвейн.
    Это было нестерпимо. Я сделал одному золотозубому выговор – сказал, что его мать, наверно, хотела бы отнести эти бутылки в пункт приёма посуды. Он удивился, ударил меня кулаком в живот, и я, как автомат, сблевал ему на кроссовки пиявками и фармаконом. Кроссовки были грязные, рваные, но он всё равно обиделся, закричал, что сейчас вытрет их о мою харю. Товарищи золотозубого прыгнули на меня сзади и повалили на землю.
    Чёрт знает что творилось с моим личным, внутренним временем. Земля приближалась так медленно, что я успел понять смысл… нет, не жизни, но метафоры «мать – сыра земля». Она была холодной и неприветливой, моя мать, сыра земля. Как они вытирали о моё лицо свою плебейскую обувь, я не запомнил.
    Когда я снова открыл глаза, надо мною был кафельный потолок, а изо рта моего свисала противная резиновая трубка. Там неприятно пахло. Там уши раздирал крик. Толстый голый мужчина бил себя волосатыми руками по огромному животу и требовал, чтобы усталые врачи сделали ему хорошо. Страшный зануда. Он лежал на соседнем столе, выл, колыхался и повторял одну фразу: «Сделайте хорошо!»
    Я не мог сказать ему, чтобы он заткнулся, – мешала трубка. Я был похож на киборга с оборванным шнуром питания, с искорёженным корпусом, с отшибленной оперативной памятью. Тем не менее киборг больше не хотел умирать, потому что у него появился вопрос к лечащему врачу, ангельски утончённому человеку, настоящему титану духа.
    И вот я задаю вам этот вопрос. Я задаю его от лица всех сломанных киборгов и Героев Советского Союза, от лица болгарских поэтов и русскоговорящих монгольских девушек. Этот вопрос труден, но постарайтесь ответить на него честно. Вам было хорошо?
    
    ***
    
    Я люблю сидеть на зеленой скамейке под высокими кедрами в тени старой башни из красного кирпича. Современность почти не просматривается в пейзаже. Корпусам психбольницы, откуда все мы вышли на прогулку, более ста лет. Огромные кедры тоже растут из далекого прошлого. Девятнадцатый век, а то и восемнадцатый. Гуляя по этой местности, можно, и безо всякой шизофрении, запросто выпасть из своего времени.
    Baby, baby, you're out of time, напеваю я и наугад достаю из зеленой коробки страницы бесконечной книги, которую никто до меня не читал.
    
    «Прямоугольник окна и дверной проем - это страницы повести, которые намертво приклеились к нашей жизни. Их не перелистнуть. Напрасно ты колупаешь пальцем оконную раму и спрашиваешь: что будет с нами дальше? Я знаю - что, но не скажу. Дом и так переполнен обидой и сухими бесслезными истериками. Мои пощечины это эманации божественной любви, просто ты еще никогда не любила так сильно, чтобы принять все это. Призывно кричит на станции электричка. Но мы никуда не поедем. Улетевшему в космос не нужен пригородный билет. Мы будем стоять у окна, нерасклеенного с прошлой зимы, раскуривать найденную на чердаке папиросу и чувствовать, как в нагретом прямоугольнике жизни табак дней сгорает печалью о несбывшемся и небылом.»
    7.03.1991, материал n
    
    Если смысл каких-то фрагментов от меня ускользает, я надеваю круглые очки, и слова становятся картинкой. Раньше я был уверен, что так выглядит писательский ад – целую вечность перечитывать собственные сочинения, без возможности что-то зачеркнуть, исправить, переписать. А главное – поделиться своей писаниной с другими. Когда я слышал от заносчивых коллег-графоманов «пишу для себя», то вздрагивал, представляя их мучительную – похуже баньки с пауками – вечность.
    Как же я ошибался!
    Странно. После смерти оказалось, что родным и близким на меня плевать, а Федор Кузьмич, черт, сохранил весь мой архив и даже, по старой гэбешной привычке, пронумеровал каждый лист. А главное, нашел на крыше этого бедолагу, который так впечатлился моими фантазиями.
    Поначалу мучала совесть - я вломился к парню, будто лис в курятник. Потом огляделся и понял, что там никого нет. Вместо личности - какие-то нелепые «аккаунты» и «юзернеймы», висящие в пустоте ума, словно паутинки. Я прихлопнул жирного паука по имени Зак, сделал уборку, все вычистил.
    - Это гилик, нерожденная душа. - объяснял мне Федор Кузьмич, пока я наводил порядок. - Во все времена такие в большинстве. Раньше их называли народные массы, теперь - офисный планктон. Ты за него не переживай, он бы все равно сиганул с крыши. Гилики, понимаешь, не хотят жить. У них там внутри некому этого хотеть.А ты — психик.
    - О чем легко догадаться по моей больничной пижаме.
    Старый хрыч погрозил мне пальцем и прочел длинную лекцию о разделении людей на три класса: живые, полуживые и пожизненно мертвые. Пневматики, психики, гилики. Я мало что уловил из его объяснений. Какая-то древняя война между ангелами, о которой Кузьмич рассказывал так подробно, будто служил вестовым в одном из штабов. И, похоже, не в том, которому улыбнулась военная фортуна. Иначе чтобы он тут делал? Ведь проигравших, по его словам, всем скопом отправили на Землю, в материальный мир. А для них это было ужас-ужас, потому что материя в чистом виде оказалась простым дерьмом. (По-гречески «гиле», отсюда, видимо, — гильотина) На земле большинство изгнанников сразу забыли об ангельском прошлом и принялись лепить из окружающей субстанции материальные блага. Это и есть гилики, поучал Кузьмич, они из праха вышли и прахом станут.
    - А у нас, психов, стало быть, есть шанс на спасение?
    - Психиков. Не делай вид, что не запомнил. У психиков душа стремится вверх, потому что содрогается от ужаса перед дерьмовой телесностью. Когда-то давно твои говно-перформансы пробудили меня. Я стал читать книги. Но прошли годы, прежде чем мне удалось добраться до герметических текстов.
    - И все потому, что однажды я насрал на газоне перед обкомом партии? Вот уж не думал, что так легко сдвинуть крышу полковнику ГБ...
    - Я был майором. Но уже тогда имел генеральский ум. Не хватало только. – он щелкнул пальцами. – Намека. А остальные мои товарищи так ничего и не поняли. Предлагали отправить тебя на лоботомию, убогие. Потому что верили в нормальность. И до сих пор верят. Те, кто не спились. Ну, Демиург с ними! Я вот что хотел сказать. Татьяна ждет тебя за воротами.
    - Откуда вы знаете?
    - От верблюда! Она каждый день тебя ждет. После смены выезжает за ворота, глушит мотор и болтает по телефону. Все надеется, что ты бросишь жевать сопли и выйдешь к ней.
    - Почему вдруг сейчас?
    - Слушай, ты что собственных стихов обчитался? Вроде раньше таким тупым не был. Баба ждет своего мужика. Какое тут может быть «почему»?
    Я встал было со скамейки, но спохватился
    - А коробка?
    - Да хер с ней, с коробкой! Она уже не нужна. Ладно-ладно, шучу. Ты иди. Я ее поберегу…до следующего раза.
    
    
    
    

Переход на прозу


    
    Свершение. Малому - благоприятна стойкость. В начале - счастье; в конце - беспорядок.
                             Книга перемен
    
    
    И я пошел. А сколько можно было сидеть под деревом, наслаждаясь разговорами с самим собой? Зеленая коробка осталась на скамейке, как черный ящик потерпевшего крушение самолета. Пилот катапультировался, но желает считаться погибшим. Ему так больше нравится.
    Ворота были открыты. Да и к чему их запирать? Такие территории огораживают очень условно, полагаясь на веру находящихся внутри, на их убежденность, что границы существуют. А точнее даже, на их страх оказаться во внешнем мире, где бушуют тайфуны неопределенности. («А в тюрьме сейчас макароны дают.»)
    У ворот стоял автомобиль, недорогой, японский, праворукий. За рулем Татьяна, ковыряется в телефоне. Я сел на переднее сиденье. Она повернулась и чмокнула меня в щеку. Потом завела мотор.
    - Тебе нужно переодеться. Сейчас отъедем немного.
    Больница скрылась из виду. На перекрестке мы свернули с главной дороги на грунтовку, ведущую в лес. Остановились. Татьяна сказала:
    - Там шмотки сзади.
    Я достал с заднего сидения пакет. Джинсы, футболка, свитер, носки.
    - Ты всегда это возишь с собой на случай моего побега?
    - Ну да.
    Вышла из машины, закурила. Я открыл дверцу, высунул ноги, чтобы удобнее было натягивать джинсы, которые оказались чуть тесноваты в талии. Помахал пижамой:
    - А с этим что делать?
    - Кинь назад. Завтра сдам. – усмехнулась. – Казенное имущество.
    Затоптала окурок. Села за руль.
    - Пристегнись. Тут пост ГАИ за поворотом.
    Меня тревожило ее спокойствие, четкость слов и движений и то, что она ни разу не посмотрела мне в глаза. Минут пятнадцать мы ехали молча. Впереди показалась река, а за ней город. Я не выдержал:
    - Куда несешься, Русь?
    Она посмотрела на спидометр
    - Девяносто километров. Нормальная скорость.
    - Зато все остальное не очень нормальное.
    - Кто бы говорил.
    - И все-таки хочется знать, куда мы едем.
    - Домой.
    - А если подробнее?
    - Обычная трешка. Спальня, кабинет, комната сына.
    - Сына?
    - Угу. Если спросишь, как его зовут, я тебя чем-нибудь ударю.
    Имя само всплыло из памяти:
    - Никита. Он же Некит.
    Она кивнула.
    - В последнее время он предпочитает называться Никто.
    - И он тоже? Тенденция однако. Весь в меня.
    - Я бы сказала, что он более последователен. Заявил недавно, что ни одна социальная роль ему не подходит.
    - И лежит теперь на диване?
    - Почему. Ездит на всякие пховы, сливается с абсолютом.
    - А деньги?
    Она пожала плечами и включила радио.
    - Главное к этому часу. – сказал мужской голос. – ГИБДД выясняет обстоятельства ДТП, в которое накануне попал автомобиль губернатора. Двигаясь на скорости сто десять километров в час, водитель внезапно нажал на тормоз. Губернатор не пострадал, незначительные ушибы получил пресс-секретарь, водитель госпитализирован с черепно-мозговой травмой. Источник в ГИБДД сообщил, что причиной резкого торможения стала неадекватная оценка водителем дорожной ситуации. Напомню, губернатор направлялся в Коровинский монастырь, где должно было состояться освещение нано-мощей мученика Федора Кузьмича…
    - Судя по тому, как внимательно ты слушаешь. – сказала Татьяна. – В твоей голове зреет сюжет. Может сразу отвезти тебя на работу?
    - В газету?
    - Угу.
    - Так и знал, что я кончил журналистикой.
    - Прямо скажем, неплохо кончил. Главный редактор все-таки. Так что, отвезти?
    - Сначала домой.
    - Как скажешь, мой господин. Вот, кстати, твое орудие труда. – она протянула мне телефон без кнопок, с большим экраном.
    - О, у меня дорогой мобильник.
    - При твоих доходах это мелочь. Я видишь ли материально заинтересована в реабилитации пациента. А то каждый твой уход из Ясной Поляны пробивает дыру в семейном бюджете.
    - Ты хочешь сказать, что меня не в первый раз срывает с резьбы? А давно мы женаты?
    - О, господи! – вздохнула она и замолчала.
    Мы въехали в город. Не помню, кто сказал, что все города похожи, как две копейки и только Москва – рубль. За этот я бы много не дал. Промелькнула главная улица. Дома, одетые в турецкий сайдинг, выглядели как манекены в саванах. Мы миновали развязку, углубились в спальный район. Одинаковые новые высотки. Прибежища гиликов. Татьяна припарковалась во дворе одноподъездной башни.
    - Захвати пакеты из багажника.
    Меня потихоньку вписывали в реальность: муж, носитель семейных ценностей. Пакеты из супермаркета весили килограммов десять.
    - Осторожно! Там шампанское – сказала Татьяна, когда я с грохотом вошел в кабину лифта. Внутри было просторно, зеркала на стенах умножали наши отражения. Мы окружали нас со всех сторон. Бесконечно много задумчивых красивых женщин и растерянных небритых мужчин. Я подмигнул отражению Татьяны, она опустила глаза. Ехали в молчании, но под музыку. Невидимый динамик транслировал «Времена года» Вивальди.
    - Слушай, тут жить можно.
    - Выходим.
    Квартира оказался совсем не той «трешкой», на восприятие которой я настроился. Сразу за дверью начинался холл квадратов в пятьдесят. Много света, дизайнерские штучки, вроде мобиля с лампочками под потолком. Даже странно, как внутри этих унылых башен могут устраиваться люди.
    - Твой кабинет там. – указала Татьяна направо.
    Над моим рабочим пространством явно поработал профессиональный декоратор. Французское окно. Большой монитор на стене. Беспроводная клавиатура на стеклянной плоскости, вделанной в стену. Прозрачное кресло на тонкой ноге, похожее на рюмку. Японский диван без ножек, этот, как его…футон.
    При этом, ничего личного, кроме одной фотографии в рамке: я, Татьяна и красивый угрюмый парень. Смотрит исподлобья. Сразу видно, родился не в том времени, не в той стране. Знакомо. Я включил компьютер. На экране появилась заставка - лицо Курта Воннегута. При наведении курсора старик подмигивал, а изо рта выплывало облако с текстом:
    
    В мире полно людей, которые ловко притворяются более умными, чем они есть. Они втирают нам очки при помощи нахватанных знаний, иностранных слов, цитат и прочего, а на самом-то деле они ничего не знают о жизни, и вообще всем их знаниям грош цена.
    
    В последнем утверждении старик погорячился. Судя по интерьеру этого кабинета, торговля пустыми словами очень даже бойко шла через газету, которую я возглавлял в данном варианте действительности.
    Но тогда получается, что Валентин не умер, а история про месть озлобленных чекистов - туфта? И с какой целью обманывал меня бесплотный дух, мертвая душа, конспиративный старец Федор Кузьмич? Либо это была очередная поганая гностическая инициация, либо все еще проще: гэбешники даже после смерти не могут не врать.
    А впрочем, какая может быть логика, когда речь идет о жизни и смерти поэта?
    За дверью раздался голос Татьяны
    - Можно?
    - Нужно. – ответил я.
    Она вошла с подносом, на котором был чайник, два узких эстетских стаканчика, тарелка с круасанами. Поставила поднос на стол.
    - Наливай.
    Видимо, так у нас в семье принято: чай наливает мужчина. Напиток отдавал дегтем.
    - Твой любимый лабсанг сушонг.
    Я не успевал задавать вопросы.
    - Да, - сказала Татьяна. – Мы не бедные. Ты совладелец газеты. Своей машины у тебя нет только потому, что ты так и не удосужился получить права. Тебя возит редакционный шофер.
    - Сергей Михалыч.
    Она кивнула.
    - Да. Имена это первое, что ты вспоминаешь. Хотя я все равно тебе до конца не верю. Ни как профессионал, ни…просто.
    - Что случилось 21 августа 1991 года?
    - Говорят, ты шел по улице мимо горсада. Туда приехал цирк с животными. Пьяный клоун бил зебру. Ты, тоже не сильно трезвый, кинулся заступаться за животное. Она на дыбы, задела тебя копытом. Сотрясение. Все.
    - А заметка в газете?
    - Очень потом извинялись.
    Значит, зебра была настоящей, а заметка - уткой ополоумевшей провинциальной газеты. Пили, должно быть, неделю технический спирт, позвонил какой-нибудь похмельный информатор и сказал, что Валентин убился. «В набор!» – закричали пьяные журналисты.
    А Татьяна не зря училась на своем психфаке. Умная девочка. Излучает вибрации покоя, мол, все хорошо и дальше будет хорошо, если ты не будешь чудить и своевольничать. Она сказала:
    - Столько лет над этим думаю, все не могу понять - это комедия или трагедия? То, что происходит. Ты исчезаешь. Надолго. Через несколько месяцев тебя привозят в больницу. Ты хитро на меня смотришь: «Мол, что, не узнала? А я стал другим.» И мне приходится играть с тобой в эту игру. Пока она тебе не надоедает.
    - Как же ты справляешься?
    - Не знаю. Наверное, я сумела полюбить твою любовь к бегству.
    Опустила голову. Сейчас заплачет. Я попросил:
    - Ущипни меня.
    Она взяла мою руку, поднесла ее к лицу и вдруг цапнула зубами за палец. Настоящая забытая боль ударила в голову, как шампанское.
    - Черт! Это здорово.
    Она медленно провела языком по укушенному пальцу.
    - Конечно, здорово. Ты всегда любил, когда я делала тебе больно. Мы оба с тобой такие молодцы. Иди ко мне.
    
    Через час мы выбрались из постели, я побрился и позвонил в редакцию, чтобы прислали машину.
    - Ключи не забудь. – сказала Татьяна. – Вечером меня не будет.
    Похоже, в нашей семье не принято докладывать о своих планах. Я сунул в карман связку ключей и сказал:
    - Это же невозможно работать с такой дырой в башке.
    - Ну, когда у тебя стоит на газету, тебе равных нет. Так люди говорят. И твоя команда тебя по-своему очень любит. Сам увидишь.
    
    Газета называлась «Фабрика новостей» и квартировала на территории бывшего завода, в одном из цехов. О былом величии социалистической индустрии напоминал только автомат для продажи газводы, сохранившийся у входа в редакцию. Я немного потоптался перед дверью в нерешительности, а потом вошел. Внутри было темно.
    - Что за фокусы? – спросил я.
    Кто хихикнул в темноте. Потом кто-то с визгом бросился мне на шею. Я чуть не задохнулся от внезапного поцелуя. Несколько голосов затянули песню:
    
    Он от зебры ушел –
    Вот какой он молодец!
    На работу он пришел.
    И теперь нам всем конец!
    
    Зажегся свет. Передо мной стояла группа из пяти живописных балбесов мужского пола с бокалами шампанского в руках. На головы они напялили полосатые бумажные колпаки. А юная девица, висевшая у меня на шее, была одета в синий халат Снегурочки.
    - Здравствуйте. – сказал я и поставил девушку на пол. – Сумасшедший дом. Пьете с утра…
    - Синьор Валентино! – перебил меня один из клоунов. – Во-первых, мы все рады вашему возвращению. А во-вторых, делать эту газету в трезвом уме решительно невозможно.
    Ехидного юношу, как я без труда вспомнил, все звали Павликом. Красивый кучерявый брюнет 27 лет. Способный, бодро пишет на любые темы, работая под девизом «не дадим правде испортить хорошую историю».
    - Павлик, вы уже говорили с водителем губернатора?
    - Увы, он недоступен. Два эфэсбешника холят и лелеят его в больничной палате круглые сутки. Говорят, бедняга подвинулся рассудком. Впрочем, как и большинство из нас. – он отхлебнул шампанского. - За время вашего отсутствия многие в этом городе сошли с ума. Начиная с губернатора.
    - Это не новость. Вы лучше придумайте, как поговорить с водителем.
    Я огляделся в поисках своего рабочего места. Помещение редакции не разделялось на обычные офисные загончики. Центром его был круглый стол, заваленный газетами и ноутбуками. Другие столы располагались в помещении хаотично, без какой-либо видимой системы.
    - Почему так странно стоит мебель?
    - Это мы фен-шуем занимались, Валентин Данилович. - ответила «Снегурочка». Имя ее вылетело у меня из головы, я помнил только, что статьи она подписывает Г.Рудь.
    - Понятно. Рассказывайте, что тут у вас.
    Я сел за круглый стол. И целый час выслушивал прения сотрудников, которые все как один имели собственную точку зрения по каждому вопросу. Дела идут, контора пишет, а вот рекламный отдел ковыряет в носу, вместо того, чтобы бегать за клиентами. Я вот не знаю, где вы, господа журналисты, ковыряете, что у нас клиенты уходят. Когда в газете последний раз был стоящий материал? Скоро ее вообще придется бесплатно раздавать в супермаркетах. Кто будет такое читать? Ни контента, ни верстки современной. У нас что, «Вестник общества инвалидов»? А вы с каких пор разбираетесь в верстке, выпускник мормонских курсов? А четыре судебных иска это не показатель репортерской работы? По-моему это показатель того, что вы факты не проверяете.
    И т.д. и т.п. И не было конца этой клоунаде, ради которой они, скорее всего, и являются на работу. Я слушал. Чем дольше это продолжалось, тем более плоским становился мир, напоминая бумажный супермаркет, в котором любая ерунда, описанная случайными словами, годится для продажи. Если это результат алхимического брака, то Федор Кузьмич не просто черт, а настоящий Люцифер, заманивший доверчивого юношу в лабиринт иллюзий. Хотя нет, какой результат? Это просто одно из условий контракта, набранное мелким шрифтом. Я ж не просил его дать мне любимую женщину и необитаемый остров в придачу. Как-то само собой подразумевалось, что все где-то служат, чем-то заняты. Медиа-бизнес или свечной заводик – какая разница? Но все равно противно. Исполнение желаний только добавляет растерянности. На этом ловят людей маркетологи и мефистофели. Перманентная революция была бы выходом, но Троцкого в себе я убил.
    Показалось, что я снова стою на краю той крыши, а за спиной открывается железная дверь, и некто, меняющий личины, спрашивает «Какого хера я тут делаю?» Хороший, если вдуматься, вопрос. Я обвел взглядом пространство. Офис, скорлупка из гипсокартона в брюхе дохлого советского Левиафана. Интересно, эти люди, называющие меня шефом, когда-нибудь спрашивали себя, какого хера они тут делают?
    - Шеф! – окликнул меня Павлик. – Вы отключились. А тут обсуждается ключевой вопрос современности – где взять бабло?
    - Да. – сказал я. – Бабло. Разумеется. Это очень важно. Давайте обсудим.
    
    А про себя подумал: в следующей жизни буду ягненком, щиплющим травку. Тоже вариант.
    
    
    

Еще не конец


     Свершение. Молодой лис почти переправился, но вымочил свой хвост - ничего благоприятного.
                        Книга Перемен
    
    Приветик вам всем от меня. Я Никто. С большой буквы Эн. Родители назвали меня Никитой. Надо же им было как-то назвать то, что у них получилось. И походу абсолютно случайно. Они тогда жили, как в последний раз, на минуточку не собираясь продолжать род свой. Я родился просто из-за дефицита презервативов в Советском Союзе. И уже в четыре года знал, что мое появление на свет было большой семейной трагедией. Сами посудите. Дедушка кагебешник, а папа диссидент. Придумаешь такое? Правда, к моменту моего рождения плюсы с минусами поменялись. Поэт-диссидент это стало очень круто. На высшем уровне. Каждый, кто хоть чуть-чуть был поэт и диссдент, мог рассчитывать на место в телевизоре и немного американских денег. Но это не имеет отношения к делу. Я только пришел сказать, что тут нагородили очень много хрени о переселении душ. Не знаю, откуда извергся этот бред мозга. Просто предупреждаю, если кто не в курсе, что к буддизму это отношения не имеет. Никакого. А на мой взгляд, вообще не имеет отношения ни к чему, в том числе к литературе. Но это мое личное мнение, я ничего не оцениваю. Если кому-то понравится, не расстроюсь.
    
    
 Опубликовано : 20 Март 2014 | Просмотров : 12343

Последние комментарии - 1053
Страниц : 1 2 3 4 5 » #
Lotta | und schwupps bin ich
10 Май 2016 10:18
und schwupps bin ich von einer Blondine zu einer Viltntoiee geworden. Eigentlich wollte ich doch Rosa oder? Egal, irgendwie finde ich das jetzt auch ganz nett – bin allerdings auch froh, dass
Christina |
11 Май 2016 13:15
Do2;78n1#&t you have to watch out for yearly fees? Some rewards are great, but if you keep the card, many times you need to pay 100+ yearly fees…
Buffee | It is very good to s
13 Май 2016 02:32
It is very good to see content material, my friend. And are going to coretntnace on yuor web blog regularly and also call your web page to see your personal newest web content, while you revise. Carry on with! We do hope you have a good morning. ****://iuqvaw.com seavjylox [link=****://zutmtvbna.com]zutmtvbna[/link]
Addriene | I love that street t
15 Май 2016 01:39
I love that street theatre. We have some great cultural stuff up here in the wilds of the Midlands, no matter what the toffee-nosed London critics think!I am bowled over by Liz's painting, it is just gorgeous. And that looks such a fun pat;&!Iry#39ts grim today, so I don't know whether you've got to the car boot. Fingers crossed xxx ****://bifrqlyi.com kkrvfglu [link=****://fllaluy.com]fllaluy[/link]
CaseyElime | 0ew8w2p1
27 Январь 2017 01:23
wh0cd242291 cephalexin seroquel generic super avana buy hydrochlorothiazide online cialis
Phyllissom | ftrw5qhz
02 Февраль 2017 02:42
wh0cd814449 buy prednisone albuterol levitra levitra without prescription allopurinol 300mg zithromax fluoxetine
CaseyElime | dwnbjl0l
25 Февраль 2017 00:46
wh0cd519811 viagra
Brettsmive | ftj1kbdp
25 Апрель 2017 04:51
wh0cd4038727 visit your url
Brettsmive | al30w7d0
08 Май 2017 03:20
wh0cd700454 viagra best price
Brettsmive | 4j28avba
09 Май 2017 15:39
wh0cd4038727 buy viagra
Страниц : 1 2 3 4 5 » #
Добавить комментарий
Ваше имя (1 слово, без пробелов) :
Заголовок :

Я надеюсь, что вы не робот и сможете ввести
буквы и цифры, которые нарисованны на картинке справа.

Русские вилы Конкурс экспромтов Пути Никола Тесла Календарь Звуковые фаилы Книги Американская мафия Галерея Юлии Кочуриной КПК для пишущих
џндекс.Њетрика ЕЖЕ-правда Всемирная литафиша
© 2017 www.danneo.com