ПЕРИФЕРИЯ

журнал под редакцией
СЕРГЕЯ ТАШЕВСКОГО

RUSSIANPOEMS.RU

«Белое и черное, да и нет»
к юбилею поэта Георгия Адамовича

TEXT +   TEXT -           

    7 апреля 1892 года по старому российскому стилю в Москве родился Георгий Викторович Адамович; таким образом, 19 апреля мы, век назад перешедшие на новый стиль, празднуем 125-летие этого великолепного, но относительно малоизвестного поэта. А может быть, уже и вовсе неизвестного: молодежь, воспитанная на многочисленных конкурсах и фестивалях, редко знает поэтов дальше круга «Стихов.ру» и школьной программы.
    Так что нелишним будет немного рассказать об Адамовиче – человеке, который сильнее, чем кто бы то ни было, повлиял на эмигрантскую ветвь русской поэзии XX века.

    
    Под сенью Гумилева
    Детство, отрочество, юность проходили по обычной канве для молодых дарований так называемого Серебряного века. Мальчика из семьи потомственных военных признал негодным к службе лично отец, генерал-майор: «В этом ребенке ничего нет военного, его надо оставить штатским». Действительно, ни к доблести, ни к подвигам, ни к славе Адамовича никогда не тянуло – как тянуло, например, Николая Гумилева, к «Цеху поэтов» которого постепенно прибился Георгий. При этом через тридцать лет, будучи и не молодым, и не военнообязанным, он без колебаний пойдет воевать за Францию против Гитлера: впрочем, поучаствовать в настоящих боевых действиях хрупкий иностранец попросту не успел – слишком быстро одержали победу немцы.
    «Цех поэтов» и Гумилев, как многие помнят еще со школы, – это так называемый акмеизм, течение в поэзии, декларативно противопоставлявшее вялости и мистицизму символистов твердое, трезвое понимание жизни, приблизительности – точность, дилетантизму – профессионализм. Благодаря неукротимому честолюбию и определенным лидерским качествам Гумилеву удалось сплотить вокруг себя заметную часть петербургской поэтической молодежи. Никакого акмеизма у него не получилось, все участники «Цеха» пошли разными дорогами, но школа все же оказалась полезной: Гумилев заставлял говорить о поэзии внятно и аргументированно, «с придаточными предложениями», учил ответственности за слово поэтическое и критическое, поверял гармонию алгеброй. И если место в российской поэзии у поэта Гумилева оказалось весьма скромным, то роль критика, педагога, организатора Гумилева переоценить почти невозможно.
    Ближайшим другом Адамовича стал его тезка, Георгий Иванов, на два года моложе. Они всюду появлялись вместе – аккуратные, ухоженные, стильные; их иронично называли «Жоржиками». Определенные способности за мальчиками, конечно, признавали, но до «большой поэзии» – там, где царили Блок, Брюсов, Сологуб, Гиппиус, Кузмин, Вячеслав Иванов, да хотя бы и Маяковский с Северяниным, и тот же Гумилев – было, казалось, невероятно далеко. Однако история распорядилась по-своему.
    
    В советской России
    Революции и войны перевернули не только русскую жизнь, но и литературу. Буквально за несколько лет поэтическое поле Серебряного века оказалось, как говорят сейчас, зачищено: кто-то умер, кто-то замолчал, кто-то оказался безнадежно устаревшим; часть уехала, часть осталась – и к 1922 году на первые роли внезапно вышло совершенно новое поколение: Цветаева, Ходасевич, Есенин, Мандельштам. Они бы, несомненно, взяли свое и при ином, нормальном ходе вещей, но на 15-20 лет позже. Увы, колесо времени переключилось на другую скорость: двадцати лет с этого времени не прожил ни один из них.
    Скромный, малозаметный Адамович все еще не стоял – да по большому счету никогда и не встал на один уровень с ними. Однако рос его авторитет как критика, он вошел в число руководителей «Цеха поэтов» – в этом невысоком худеньком человеке с негромким голосом прорезалась сила, вызывавшая уважение буйной поэтической молодежи советской России. Впрочем, слишком уж откровенно не по пути было рафинированному интеллигенту Адамовичу с новой властью, едва ли его ждало что-то хорошее в свежеобразованном Советском Союзе. Хотя он честно старался «понять и простить»:
    
    Лубок
    Есть на свете тяжелые грешники,
    Но не все они будут в аду.
    Это было в московской губернии,
    В девятьсот двадцать первом году.
    
    Комиссаром был Павел Синельников,
    Из рабочих или моряков.
    К стенке сотнями ставил. С крестьянами
    Был, как зверь, молчалив и суров.
    
    Раз пришла в канцелярию женщина
    С изможденным, восточным лицом
    И с глазами огромными, темными.
    Был давно уже кончен прием.
    
    Комиссар был склонен над бумагами.
    «Что вам надо, гражданка?» Но вдруг
    Замолчал. И лицо его бледное
    Отразило восторг и испуг.
    
    Здесь рассказу конец. Но на севере
    Павла видели с месяц назад.
    Монастырь там стоит среди озера,
    Волны ходят и сосны шумят.
    
    Там, навеки в монашеском звании,
    Чуть живой от вериг и поста,
    О себе, о России, о Ленине
    Он без отдыха молит Христа.
    
    В 1923 году вслед за своим другом Г. Ивановым Адамович покинул Россию. Он немного пожил в Берлине, через несколько месяцев перебрался во Францию – стандартный путь для русских писателей-эмигрантов.
    Собственно, в эмиграции и состоялся тот Адамович, которого мы знаем – хочется думать, что знаем – сейчас. Его первые, изданные в России книги не стоят внимания, это почеркушки человека, не нашедшего себя, погребенного под мертворожденным акмеизмом и понимающего это. Хотя некоторые черты будущего замечательного поэта уже видны – в первую очередь это крайне бережное отношение к слову, нелюбовь к многоглаголанию, точность в выражении мыслей и чувств. Правда, и мысли, и чувства эти пока локальные, «комнатные», как сказал о раннем Адамовиче Александр Блок.
    
    Тихо, мирно мы теперь живем
    И не ссоримся. Сидим за чаем.
    Утром соловей поет, потом
    Граммофон. И все-таки скучаем.
    
    – Это поле – помнишь? – Ватерло?
    Эти крики – слышишь? – Брабансона…
    Господи! как тихо, как тепло,
    Как здесь душно, в этой клетке темной…
    
    После ночь. И лучше помолчать,
    Правда, лучше. И ведь надо силы,
    Чтоб завтра новый день начать,
    Утомительный такой и милый.
    (1918)
    
    «На эмалевой стене»
    Все перевернулось в эмиграции, когда молодой критик, руководитель «Цеха» после гибели Гумилева, наконец по-человечески узнал своих заклятых противников – старых символистов. Знаковой стала для него дружба с Зинаидой Гиппиус. Посвященные ей стихи уже откровенно анти-акмеистичны; впрочем, они все-таки стали исключением в его творчестве:
    
    Там, где-нибудь, когда-нибудь,
    У склона гор, на берегу реки,
    Или за дребезжащею телегой,
    Бредя привычно под косым дождем,
    Под низким, белым, бесконечным небом,
    Иль много позже, много, много дальше,
    Не знаю что, не понимаю как,
    Но где-нибудь, когда-нибудь, наверно…
    (1927)
    
    А в сборнике «На Западе» (1939), первой своей настоящей, зрелой книге стихов, он публикует настоящее признание в любви символизму:
    
    Ничего не забываю,
    Ничего не предаю...
    Тень несозданных созданий
    По наследию храню.
    
    Как иголкой в сердце, снова
    Голос вещий услыхать,
    С полувзгляда, с полуслова
    Друга в недруге узнать,
    
    Будто там, за далью дымной,
    Сорок, тридцать, – сколько? – лет
    Длится тот же слабый, зимний,
    Фиолетовый рассвет,
    
    И, как прежде, с прежней силой,
    В той же звонкой тишине
    Возникает призрак милый
    На эмалевой стене.
    
    Это прямая отсылка к знаменитым брюсовским строкам «Тень несозданных созданий / Колыхается во сне, / Словно лопасти латаний / На эмалевой стене», за которые когда-то, еще в XIX веке, поэты и критики нещадно громили едва нарождавшийся символизм.
    
    Парижская нота
    В итоге Георгию Адамовичу удалось синтезировать все лучшее, что было в символизме и акмеизме, более того, основать новую поэтическую школу – «парижскую ноту». Но лидером этой «ноты» он стал не как поэт, а как критик; собственно, поэта Адамовича до 1939 года, до книги «На Западе» толком и не знали. Зато он написал за это время бесчисленное количество статей – что делать, надо было как-то выживать на скудных эмигрантских хлебах. И из статьи в статью, «настойчиво, назойливо, неугомонно», он говорил о том, что поэзия в эмиграции, в отрыве от родины, почти невозможна, что единственный путь молодого поэта сейчас – это успеть сказать что-то главное, что-то самое важное, не особенно даже заботясь о совершенстве формы, о богатстве содержания.
    Адамович писал: «Какие должны быть стихи? Чтобы, как аэроплан, тянулись, тянулись по земле и вдруг взлетали… Чтобы все было понятно, и только в щели смысла врывался пронизывающий трансцендентальный ветерок. Чтобы каждое слово значило то, что значит, а все вместе слегка двоилось. Чтобы входило, как игла, и не видно было раны. Чтобы нечего было добавить, некуда было уйти, чтобы "ах!", чтобы "зачем ты меня оставил?", и вообще, чтобы человек как будто пил горький, черный, ледяной напиток, "последний ключ", от которого он уже не оторвется. Грусть мира поручена стихам».
    Типичными представителями «парижской ноты» стали ученики Адамовича Анатолий Штейгер и Лидия Червинская, хотя в более широком смысле к ней можно причислить и куда более ярких поэтов: Георгия Иванова, Игоря Чиннова, Владимира Смоленского. К сожалению, даже эти авторы сейчас не слишком известны широкому кругу читателей. Что ж, прибегнем к другой иллюстрации. Если позволительно измерять масштаб личности и профессионализма по уровню оппонентов, то Адамович, безусловно, великий критик и публицист: с ним раздражено спорил язвительный Владислав Ходасевич, его люто ненавидели Владимир Набоков и Марина Цветаева. Через много лет, в самом конце жизни, Адамович напишет прощальные примирительные стихи с незабываемой последней строчкой, одной из лучших в русской поэзии:
    
    Поговорить бы хоть теперь, Марина!
    При жизни не пришлось. Теперь Вас нет.
    Но слышится мне голос лебединый,
    Как вестник торжества и вестник бед.
    
    При жизни не пришлось. Не я виною.
    Литература – приглашенье в ад,
    Куда я радостно входил, не скрою,
    Откуда никому – путей назад.
    
    Не я виной. Как много в мире боли.
    Но ведь и Вас я не виню ни в чём.
    Всё – по случайности, всё – по неволе.
    Как чу́дно жить. Как плохо мы живём.
    (1971)
    
    «Поляроидный» критик
    Адамович, повторимся, писал очень много, откликался на все литературные события. Через много лет об этом с недоумением напишет человек совершенно другого поколения, а в каком-то смысле и другой цивилизации Захар Прилепин:
    «Хорошо, что издали Адамовича. Поэт, эмигрант, в 20-е годы ставший самым известным критиком русского зарубежья – его, как сейчас говорят – поляроидная, то есть – сиюминутная, мгновенная точка зрения на те имена, что ныне знакомы всем, или забыты вовсе, крайне интересна.
    По сути, собранные воедино работы любого критика со временем становятся чем-то вроде "энциклопедии заблуждений". Кого-то мы давно почитаем, как национального гения, а критик всего полвека назад презрительно пожимал плечами: "Ну кто это такой? Ну, всем очевидно…"
    Берём, к примеру, статью "О Есенине": "Сами по себе Есенин и его слава сильно померкли за эти годы… Есенин после своей смерти растерял своих поклонников, и подлинная его величина мало-помалу становится всем ясной... Есенин – поэт… растерянный, безвольный, слабый, - какой-то блудный сын, не успевший или не сумевший вернуться домой".
    Но прошло время, и выяснилось, что Есенин домой вернулся, и теперь он – родной сын едва ли не в каждой русской семье, а вот Адамович как раз заблудился, и его величина (а он, без иронии, величина) в основном никому не понятна. С грустью пишу об этом».

    К сожалению, не прочел Прилепин у Адамовича давно, еще в «Одиночестве и свободе» написанного предупреждения: «Непосредственный отклик на события не может быть предметом упрека». Оперативно, «в номер» сделанную рецензию нельзя мерить вечностью – слишком разные точки зрения. Адамович ошибался много и щедро, он хвалил третьестепенных советских писателей и недоброжелательно атаковал Сирина-Набокова, и все же чтение его статей всегда питает мысль, а полемика с Ходасевичем – одна из лучших страниц в истории русской литературной критики вообще.
    «Главным в искусстве является не вопрос, как сделано, а вопрос, зачем» – говорил Адамович. Ходасевич резко возражает: «Адамович чуть ли не возмущен тем, что я требую от молодых поэтов "композиции, ясности, законченности и т.д."… Но без хороших стихов не бывает хорошей поэзии».
    Интересно в этом то, что как раз сам Адамович писал стихи исключительно ясные, законченные, композиционно выстроенные. Кто еще в России так строго относился к своему творчеству? От Георгия Викторовича осталось чуть более 130 стихотворений, и половина из них – российского периода, не совсем еще настоящие, далекие от лучших образцов. Несложно подсчитать, что в эмиграции Адамович публиковал в среднем менее двух стихотворений в год.
    Но они были прекрасны.
    
    * * *
    Что там было? Ширь закатов блеклых,
    Золоченных шпилей легкий взлет,
    Ледяные розаны на стеклах,
    Лед на улицах и в душах лед.
    
    Разговоры будто бы в могилах,
    Тишина, которой не смутить…
    Десять лет прошло, и мы не в силах
    Этого ни вспомнить, ни забыть.
    
    Тысяча пройдет, не повторится,
    Не вернется это никогда.
    На земле была одна столица,
    Все другое – просто города.
    
    * * *
    Патрон за стойкою глядит привычно, сонно,
    Гарсон у столика подводит блюдцам счет.
    Настойчиво, назойливо, неугомонно
    Одно с другим – огонь и дым – борьбу ведет.
    
    Не для любви любить, не от вина быть пьяным.
    Что знает человек, который сам не свой?
    Он усмехается над допитым стаканом
    Он что-то говорит, качая головой.
    
    За все, что не сбылось. За тридцать лет разлуки,
    За вечер у огня, за руки на плече.
    Еще, за ангела… и те, иные звуки…
    Летел, полуночью… за небо, вообще!
    
    Он проиграл игру, он за нее ответил.
    Пора и по домам. Надежды никакой.
    – И беспощадно бел, неумолимо светел
    День занимается в полоске ледяной.
    
    * * *
    Был вечер на пятой неделе
    Поста. Было больно в груди.
    Все жилы тянулись, болели,
    Предчувствуя жизнь впереди.
    
    Был зов золотых колоколен,
    Был в воздухе звон, а с Невы
    Был ветер весенен и волен,
    И шляпу срывал с головы.
    
    И вот, на глухом перекрестке
    Был незабываемый взгляд,
    Короткий, как молния, жесткий,
    Сухой, будто кольта разряд,
    
    Огромный, как небо, и синий,
    Как небо… Вот, кажется, все.
    Ни красок, ни зданий, ни линий,
    Но мертвое сердце мое.
    
    Мне было шестнадцать, едва ли
    Семнадцать… Вот, кажется, все.
    Ни оторопи, ни печали,
    Но мертвое сердце мое.
    
    Есть память, есть доля скитальцев,
    Есть книги, стихи, суета,
    А жизнь… жизнь прошла между пальцев
    На пятой неделе поста.
    
    Место в истории
    Можно ли сказать, что после смерти Георгия Иванова в 1958 году Адамович на какое-то время остался лучшим живущим русским поэтом, как бы ни были условны такие рейтинги? Думается, да. Заведомая несвобода поэзии внутри СССР, привычка к внешней и внутренней цензуре оставила штампы на творчестве как «стариков» – Ахматовой и Пастернака, – так и подрастающей молодежи, наиболее известными представителями которой станут Евтушенко и Вознесенский. Даже в советских условиях смогли быть свободными Коржавин и Бродский, но первый при всем обаянии его таланта до настоящих высот дотягивал редко, а второй только начинал, только разворачивал свою будущую нобелевскую просодию.
    Певец Братской ГЭС Евтушенко, кстати, не верил и в нищую эмигрантскую свободу: «Нас не спасет крест одиночеств, / дух несвободы непобедим. / Георгий Викторович Адамович, / а вы свободны, когда один?... И может в этом свобода наша, / что мы в неволе, как ни грусти…». Что ж, Евгений Александрович, который эмигрировал, как только в России наконец забрезжила свобода (1991 год), имел право на другую точку зрения. Но его слова о том, что «свобода в неволе» – всего лишь неудачный парадокс, которого никогда не допустил бы сам Адамович.
    Вот символ веры поэта и критика Георгия Адамовича, сформулированный им в конце жизни:
    «Образ можно отбросить, значит, его надо отбросить. Образ по существу не окончателен, не абсолютен. Если поэзию нельзя сделать из материала элементарного, из "да" и "нет", из "белого" и "черного", из "стола" и "стула", без каких-либо украшений, то Бог с ней, обойдемся без поэзии!»
    В стихах Георгия Адамовича современному читателю, вскормленному постмодерном, больше всего не хватает, пожалуй, иронии и самоиронии – этих замечательных приправ, которые ввел в русскую поэзию Александр Пушкин и в полной мере развил Петр Вяземский, которых так много у Иннокентия Анненского, Владислава Ходасевича и, конечно же, Георгия Иванова. Адамович же всегда подчеркнуто серьезен, иногда слишком серьезен – скорее всего, потому, что ничего, кроме русской поэзии, в его жизни и не было. Георгий Викторович умер в феврале 1972 года, не дотянув двух месяцев до своего восьмидесятилетия; он не оставил наследников, никогда не был женат, не имел собственного жилья.
    Он был настоящим поэтом. И по-настоящему свободным.
    
    Лучшее издание стихов Георгия Адамовича с комментариями прекрасного специалиста Олега Коростелева в формате pdf можно скачать на сайте ImWerden
    
 Опубликовано : 19 Апрель 2017 | Просмотров : 544

Добавить комментарий
Ваше имя (1 слово, без пробелов) :
Заголовок :

Я надеюсь, что вы не робот и сможете ввести
буквы и цифры, которые нарисованны на картинке справа.

Русские вилы Конкурс экспромтов Пути Никола Тесла Календарь Звуковые фаилы Книги Американская мафия Галерея Юлии Кочуриной КПК для пишущих
џндекс.Њетрика ЕЖЕ-правда Всемирная литафиша
© 2017 www.danneo.com