ПЕРИФЕРИЯ

журнал под редакцией
СЕРГЕЯ ТАШЕВСКОГО

RUSSIANPOEMS.RU

ВСЕ ТВЕРДЯТ, ЧТО ЭТО АД

TEXT +   TEXT -           
Биологии дарвинско-дантовский ад
был мне чужд, и без капли стыда
на странице о нервах двуклеточных гад
я учебник закрыл навсегда.

И теперь в отработку того трояка
после школы оставлен смотреть
превращение Грегора Замзы в жука
и виски в изумленье тереть.

Божий промысел, тоталитарный террор,
восхвалённая солнцем чума,
тьма, сдающая нам хромосомный набор
и сводящая умных с ума!

Ты на раз заставляешь пощады просить,
как пощады вымаливать плах.
Но заранее глупо глазами косить
на мелькание в пыльных углах.

Бесполезно с кордонами ждать саранчу.
Прилетит – всё сожрёт – улетит.
Ни приветствовать гимном её не хочу,
ни пенять на её аппетит.

Как известно, трагедия – песня козла.
Надо просто прижиться в судьбе
(не таить же на флору и фауну зла!)
и не дать распускаться себе.


АПОКРИФ

                   И сказал Моисей: Господи, я тяжело говорю и косноязычен.
                   И Господь сказал: разве нет у тебя Аарона, брата? Он будет твоими устами.


Вот, Моисей, спустившийся с горы
озвучить непосильные дары,
взъерошенный, как старая ворона,
расталкивая жезлом петухов,
средь женщин и косматых пастухов
отыскивает взглядом Аарона.

Но не находит брата ни в толпе,
ни у него в шатре, ни на тропе,
протоптанной от стана до колодца,
и, вот, молчит, не зная, как облечь
сиянье в звук, о собственную речь
боясь, как о терновник, уколоться.

И, обступив его полукольцом,
молчит толпа, а он с тупым лицом
разглядывает землю у порога.
Вдруг в тишине заблеяла коза,
и от бессилья вспыхнула слеза
в глазах косноязычного пророка.

За что ему, кто смертен и носат,
ни шагу не даёт ступить назад
стена испепеляющего света?!
Он еле умещал язык во рту,
как каменную плоскую плиту
с шершавыми насечками завета.

Да где понять их скудному уму,
погрязшему в баранах, что ему
такое око тяжко смотрит в спину,
что он такое слово бережёт,
которое навечно обожжёт
сырую человеческую глину!

В толпе младенец всхлипнул и умолк,
а он не знал, кощунство или долг
доверить откровение – мычанью.
И ужас расползался по спине,
что если меч тупеет на стене,
то слово выдыхается в молчанье.

И вот уже один махнул рукой,
и усмехнулся в бороду другой.
И, в бешенство, как в олово, закован,
пророк взревел: «Господь сказал – народ…
А вы!..» И выдохнул почти неслышно: «Вот,
Господь, ваш Бог, сегодня дал закон вам…»

Оставивший стада нести урон,
к нему бежал по склону Аарон,
но, задохнувшись, рухнул на колени
и, глядя на родные очаги
сквозь слёзы, пот и чёрные круги,
молил за брата в светлом исступленье.


ИОНИЧЕСКОЕ

С амвона торгуют попкорном,
несушек прессуют в тюрьму.
Иона приплёлся покорно
и встал, где сказали ему.

Все площади в потном народе,
жандармские лошади ржут.
И вот он стоит на проходе:
ну что и кому я скажу?

Пусть туже завяжут косички,
махнут на прощанье ПАСЕ,
до точки допишут таблички
и тазом накроются все?

Негромок мой голос и дар мой
убог или вовсе потух,
услышит меня вместо армий
десяток еврейских старух…

Недавно по «Нэйчэрэл ворлду»
он видел, как мёртвый сейвал,
уткнув полосатую морду
в блестящую гальку, лежал.

Гагары орали в три горла,
волна зеленела, как медь.
Ему аж дыхание спёрло:
какая прекрасная смерть!

Куда уж там Аустерлицу
с его мародёрской пастьбой.
Все эти безумные лица –
и ровный, холодный прибой…

Пока не узнали – на пристань,
от злых ниневийских ворот!
Считайте его коммунистом,
а можете – наоборот.

Надвинув рыбацкую шляпу
до траурной линии рта,
он быстро сбегает по трапу
в жерло грузового кита.

И кит, ни секунды не споря,
захлопнув на молнию рот,
выходит в открытое море,
в суровый и дальний поход.

Беглец, добредя пищеводом
в межрёберный актовый зал,
присел прямо в мёртвую воду
и грубость на пробу сказал.

Как в душе, никто не мешает,
и он на прощанье поёт
«Пощады никто не желает…»,
«Балладу» и что-то своё.

Но все мы родились в рубахе,
и, видно, решили за нас,
что может как раз амфибрахий
китов приводить в резонанс.

На критском гостиничном пляже
девчушка, на локте привстав
и маму от солнышка мажа,
услышала пенье кита. В

нём будто пульсировал с силой
незримый орган изнутри.
И брызги вздымались красиво.
– Он прыгает, мама! Смотри!


1-Й ПСАЛОМ, ПОПЫТКА ТОЛКОВАНИЯ

Слушая, как целебной верой
хвалится всякий арлекин,
праведный муж из чувства меры
пьёт от мигреней пенталгин.
Скрытный, улыбчивый тихоня,
ночью и днём, как пионер,
он размышляет о законе
Божием – Гука, например.

В юности, бредя о свободе,
был он горяч, а нынче – что ж,
праведный муж в совет не ходит,
лишь бы не видеть этих рож.
Глядя, как яростно качают
фрики – права, нормалы – нефть,
он, разумеется, скучает,
но не испытывает гнев.

Помня по опыту, что может
вмиг ураганом всё учесть,
праведный муж проблем не множит,
предпочитает те, что есть.
Весь перемазанный в зелёнке,
зная, что Карфаген падёт,
тихо свистя, стирать пелёнки
без раздражения идёт.

Вроде притих сквозняк из ада,
рай для отличников претит,
праведный муж сквозь ветви сада
плодоносящего глядит.
И, не найдя отмены року
ни в бусидо, ни в ля-си-до,
всё-таки он слагает хокку
вместо сеппуку, а не до.


ПРО БОБРА

                   Смерть – отличная тема, всем рекомендую.
                            Сергей Гандлевский, перед аудиторией
                   Жердь, круговерть и твердь…
                            Он же, не там же

Насколько смерть неинтересна,
настолько интересен бобр,
хоть рифм к нему, как всем известно,
не больше: обр, добр, кобр.

Пока мы громко помираем
и вслух клянём свои грешки,
бобр остаётся самураем,
не демонстрируя кишки.

«Не развращающий пространство» –
девиз в гербе его суров.
И потому ни флирт, ни пьянство
не характерны для бобров.

Смерть, извините, но константа –
она наступит так и так.
А у бобра есть варианты.
И может получиться так,

что мы лишь множили рутину,
скуля про ад и рагнарёк,
а он нагрыз-таки плотину
всей энтропии поперёк.


***
В последнем классе школы я работал
экскурсоводом – то есть по Москве
выгуливал таких же обормотов,
за выходные – группу или две,

обычно почему-то из Сибири.
Я помню, как-то раз они со мной
снеговика восторженно слепили,
поскольку дома снег у них цветной.

Когда погода становилась злее,
я предлагал им прятаться в музей,
но твёрдо всякий раз картинной галерее
они предпочитали Мавзолей

и, тишины сакральной не наруша,
ползли между штыков в гранитное жерло.
Я ждал их, разумеется, снаружи,
кляня мороз, Рабкрин и ГОЭЛРО.

А что ж вы не пошли?! Ой, как обидно!
Спасибо вам за всё! Мы так впечатлены!

Они не врали, это было видно.
А я всё думал: чем они больны?

Какая там отрава в Красноярске
сочится ночью из фабричных труб,
что не соборы, Минин и Пожарский,
не ГУМ, в конце концов, а склизкий труп

им интереснее?.. Потом, в МАрхИ, я слышал:
центр композиции, малиновый кварцит,
храм Мардука с трибунами на крыше,
особый шрифт… А попросту – лежит

на главной площади одной шестой планеты,
смердя, гора гранёного дерьма,
других ассоциаций просто нету –
тут Щусев гений. Почему тюрьма

ему не стала премией – загадка.
Так М.А. Шолохов с чего-то не наймит
Антанты, хоть казацкая лошадка
его везла чистейший динамит.

Все ходят по костям. Но в чём причина,
какого выпили мы зелена вина,
что так околдовались мертвечиной?
Опричнина ли? Голод ли? Война?

Всё это вместе, что-нибудь одно ли
легло нам паутиной на рога
так, что всё мёртвое мы видим как родное,
а жизнь – как провокацию врага?

Все эти мелкорезаные мощи,
все храмы-на-крови-как-на-дрожжах
нас разучили жить, перекликаясь в роще
с живыми, а не мёртвых сторожа.

И вот холодным вечером осенним,
чтоб не забыть последнее «жи-ши»,
от места лобного и храма над бассейном
я в лес иду, и листья хороши.

Бей, дятел, бей в сосну перед закатом,
свети, варакушка, мне грудкой голубой –
и, может быть, однажды из солдата
убитого я сделаюсь собой.


***
                   Н.Ш.

Константин Симонов был человек и поэт
небезупречный. Однако
готов был от жизни отдать пять лет
за «Зимнюю ночь» Пастернака.

Над ним, как в задачнике, вечно висит вопрос.
Но в поле под Могилёвом
по праву пепел его пророс
белым болиголовом.

Он бывал просто мерзок порой, скользя
с разрешённым пижонством по кромочке адских правил.
Но когда вернуться было почти нельзя,
«Я вернусь» за всех прокартавил.

И я рад, что женщина в шарфе, как на сукно погон,
кладёт мне руки на плечи
на улице, которой дал имя он,
а не кто-нибудь безупречный.


***
                   Иль мне в лоб шлагбаум влепит
                   Непроворный инвалид…


Ну, положим, не в дороге –
всё равно прогноз не ах:
или зверь членистоногий
заведётся в потрохах,

иль в развалинах Донбасса
склеим ласты, если тут
непроворных пидарасов
из запаса призовут.

Впору жить в гусиной коже.
Но чем дальше и скучней –
что-то есть сильнее всё же
яйца тронувших клешней:

был же счастья хвост кобылий,
виршей тусклый бубенец,
я любил, меня любили –
вот, совпало, наконец.

А ещё не подводили
сосны, липы никогда –
шелестели, убедили:
«Всё нормально, борода».

И поэтому, наверно,
я смотрю, надев носки
в неизбежное инферно
без положенной тоски.


***
Во Францию два гренадёра
из русского плена брели,
до крови копыта натёрли
и мхами в паху зацвели.

Из Гейне им стало известно,
какая случилась печаль.
Один всё расспрашивал местных,
другой потрясённо молчал.

И только чуть слышно сказал он,
когда отзвучал Левитан:
Без нашего пти капорала
какой же я штабс-капитан?..


Он, верный гвардейским рванинам,
чужих не ценил палестин.
Когда бы он был дворянином,
то был бы маркиз де Кюстин.

А первый и бабий тулупчик
хвалил вокруг собственных плеч,
и солнца чуть брезжущий лучик,
и полуостывшую печь,

не злился, ночлег коротая,
на белых декабрьских пчёл.
Он был бы Платон Каратаев,
когда бы Толстого прочёл.

Ведь ты до сих пор ему платишь
разбитым картечью бедром
, –
приобнял он друга, – а плачешь…
Какой-то стокгольмский синдром!

Не надо границ и заборов,
послушай меня, старина!
Не надо совсем гренадёров,
и Франции тоже не на…

– Не надо? Какой же ты добрый...
Куда ж её деть мне, ответь?
Ответь мне! –
и ткнул ему в рёбра
припрятанный шомпол на треть

и прочь захромал, замерзая,
побрезговав штатским тряпьём.
Ведь Франция вся не влезает
в смеркающийся окоём!

Куда и зачем могут деться
за церковью восемь камней
и солнце, застывшее в детстве,
казалось, навечно над ней?

Но, словно изъян в хромосомах
в насмешку былому уму,
расклёванный чёрный подсолнух
стал солнцем последним ему.

Развратней чеширской зевоты,
кислотней обугленных луж,
на небе зияли пустоты
от тысяч загубленных душ.

И ветер свистел в эти дыры
и перебирал ковыли…
«Во Францию два гренадёра
из русского плена брели».


***
Все твердят, что это ад,
я и сам порой несдержан.
Распахнёшь пошире взгляд –
сразу в сердце ржавый стержень.

Не глядели бы глаза
на позорище такое,
уродиться бы назад,
в тьму утробного покоя...

Погоди, не умирай,
размассируй гвоздь под грудью.
Всё, что видишь, – это рай.
Ибо лучшего – не будет.
 Опубликовано : 24 Май 2019 | Просмотров : 178

Добавить комментарий
Ваше имя (1 слово, без пробелов) :
Заголовок :

Я надеюсь, что вы не робот и сможете ввести
буквы и цифры, которые нарисованны на картинке справа.

Русские вилы Конкурс экспромтов Пути Никола Тесла Календарь Звуковые фаилы Книги Американская мафия Галерея Юлии Кочуриной КПК для пишущих
џндекс.Њетрика ЕЖЕ-правда Всемирная литафиша
© 2019 www.danneo.com