ПОДРОСТОК



Попробуй быть нелепей, чем подросток! 

Наступит день, и, в ванну заходя, 

По полстолетия в лицо свое смотри 

И размышляй о предсуществованьи. 

Ногою дверь толкнув и выйдя в зиму, 

Иди себе н думай о своем, 

В сегодня, как в огромный водоем, 

Бросай себя прохожим на приманку, 

А мир, что крутит будни, как шарманку, 

Запоминай или рисуй углем. 

И в пасть метро шагая добровольно, 

Воспринимая иронично толпы, 

Читай лишь книги, в жизни мало толку, 

И сам свою создай себе реальность. 

Когда я думаю о странствиях подростка, 

О том, как шла, безумство шагом меря, 

В смущенного я превращаюсь зверя, 

Который - час уже вегетерьянец.







Быть мальчиком на побегушках занятно, может быть.

Быть посланным, ах, все равно - куда,

в мороз февральский, в улицы, в метели,

быть кем-то посланным, но этим не томиться,

забыть об этом и идти послушным

лишь своим чувствам, мыслям, побужденьям...

Маршрут? Любой маршрут прекрасен.

И совершенно забывая, где я

и что меня сюда вдруг привело,

опомнится внезапно как от сна,

как после сна - забыть все сновиденья

и удивиться белому сугробу, дому,

и потому, как вдруг в окне качнется чья-то тень,

проникнуться внезапной мыслью

о правоте чужого человека и о своей ничтожности.

Но нет, не потому, что ты есть посланный,

по делу, по чужому, а потому,

что ты читаешь книги,

изводишь миллионами бумагу,

рисуешь, мечешься, и все в себе, в себе.

Жить целый год одним собой

и вдруг, плодами одиночества насытясь,

от книги оторваться...

И правота чужого слова не сразу, не спонтанно,

через ночи спокойствия, как ком, подкатит к горлу,

и... нечем объяснить все объясненное,

и нечего сказать и возразить, и возражать не нужно.

Глубоко, так глубоко, как под сугробом снега,

вдруг очутиться в времени своем.

Во времени своем быть мальчиком на побегушках.









Я гляжу сквозь синее стекло на пшеничное поле ржи. 

Город бесследен, словно радость. Ключи побрякивают в кармане. 

Я вижу, какие зеленые серые этажи 

И в каком зеленом голые деревья стоят тумане.



И меня ни во что невозможно завернуть 

И спрятать ни в каком переулке нельзя. 

Я вижу, как весна начинает путь 

На сломанном самокате февраля.



И март, и апрель склоняются к моему мнению 

Обо всем на свете. Им мне возразить нечего. 

Потому что я знаю одного гения, 

Одного дурака и одну счастливую женщину.



Потому что этого достаточно. Еще достаточно видеть море, 

Когда глядишь на пшеничное поле ржи, 

И смеяться, потому что дети любят собак, 

А собаки детей. И еще потому, что, 

На самом деле, зеленые - серые этажи.













Мне нравится воспитывать судьбу. 

Она послушна, как чужой ребенок. 

Она дудит в неслышную трубу. 

Оттуда вылетают сковородки. 

Еще неслышнее несет на подбородке 

Чужой ребенок выраженье глаз... 

Мне кажется, я думаю о вас. 

Мне кажется, и имя повторять 

Я стала бы лишь ваше, если б я 

Придумана была для повторенья. 

Но я сейчас даю урок судьбе -

Мне некогда подумать о себе!











Что остается от меня, когда меня не остается? 

Когда мой демон не смеется? Когда мой ангел тихо спит?



Что остается от любви, когда любви не остается? 

Когда вся сухость губ моих глазам моим передается?



Что остается от беды, когда беды не остается? 

Когда пустая голова в покое с сердцем остается?



И что же станется с тобой, когда меня не остается? 

Когда глазам передается вся сухость губ?











***



В какое-то заброшенное платье 

Заброшенное тело погружу 

И выдохнусь. И путь освобожу. 

И между мной к прочими людьми 

Связь установится деревянная. 

И пойдет дождь лить по дороге, 

Там, где липы цветут и цикории. 

О каком горе может идти речь? 

Ни о каком горе.