За несколько месяцев до смерти Кавафис 

сказал одному из своих друзей,

что он должен написать еще 25 стихотворений.

То, что вы видите здесь - своеобразное

подношение, на манер митьковского - 

своих ушей - Ван Гогу...





   ОШИБКА



Я верою и правдою служил, так, почему же небо

с пристрастьем смотрит на дела других? Меня не замечает.

Будто нет меня и все мои свершения напрасны.

А ведь как много сделал я и благородство

мое, мой добрый нрав

давно уж стали притчей во языцех.

Тревожусь я подобным равнодушьем,

страдаю я бессилием своим

перед бесстрастным, чистым ликом неба.

Я скрылся в размышлениях от всех

за городом: покой и белый мрамор.

Не беспокоят шум и нарочные от

знатных горожан или дворца.

Теперь мне безразлично то, что раньше

я с нетерпеньем ждал: будь то

благоволенье императора, будь то

сограждан уважение. Зачем

внимания мирские знаки, если

мои слова до неба не доходят,

дела мои небес не достают?

И к жизни я теряю интерес,

коль жизнь моя на прочие похожа и не значит,

о боги, ничего не значит в голубой,

глубокой арифметике небес,

не орошает землю (и добавлю - корни

империи) своею значимостью,

важностью и силой. Я - облако на горизонте

(разве нет? ведь с ним меня сравнил поэт придворный)

в засушливую пору. Я - надежда

(меня однажды император так назвал),

надежда и опора всей страны. Так почему

сомненья гложут, тишина

не радует, и девушки, которых присылает

по вечерам заботливый слуга в мои покои,

не тешат больше душу? Разве не

достоин я хоть маленького знака,

улыбки, мне лишь видной похвалы

за праведность и погруженность в веру,

за добрые дела и помыслов моих

и чистоту, и скромность, и приятность?

О небеса, о боги, почему

не шлете вы обещанный мной дождь?

Я предвещал его на этой ведь неделе.





   СОМНЕНИЕ



Поэзия должна быть выше чувств,

она должна взлететь над прозой жизни

и дотянуть твой взгляд до горизонта, где небеса целуются с землей.

Ты пишешь о любви и расставаньях,

о прелестях садов и городов,

не скрою я, в словах приятных. Но зачем

ты стелешься, как дым перед грозой

по крышам, по верхушкам пиний,

не поднимая глаз к твердыне неба?

Поэзия должна быть словно тучи,

такою же густой и плодотворной.

Она не этим бренным миром должна питаться, а наоборот,

его питать, мой друг. Она

должна быть, словно плоскогорье -

неровной и поросшей прохладным лесом или виноградом,

широкой и спокойной, как равнина, сомлевшая от солнечных лучей,

иль быстрой и короткой словно смерть,

иль медленной и долгою, как жизнь на побережье ласкового моря.

Оставь фантазию и сочиненье, и что есть

пиши. Ведь, правда, да, лишь только правда,

поэзией по праву может зваться.

По этому пути коль ты пойдешь в своих литературных начинаньях,

то скоро-скоро можешь стать ты вровень

с великими и славными певцами

Эллады. Ведь стихи должны прозрачней стать, чем небо,

чтоб стать для смертных небом, и тогда

божественным все назовут твой голос. 

Иного ли ты хочешь? Так сказал

учитель мне. И я теперь в сомненьях:

я правду ведь писал, ведь я влюбился

и крылья приобрел и дивный голос,

мою любовь повсюду восхвалявший.

И разве поэтическое чувство

должно быть только грустным и лишенным

фантазии воздушной и живой, и сладкой, как и тело

моей возлюбленной? О, боги, как

соединить холодный разум и горячность сердца?

Как мне понять наказ учителя слепого? Мол, без сказок! Ну, а сам?

Читал сегодня новую поэму,

блестящую и пышную, но сколько

наворотил: сирены, лестригоны, циклопы, нимфы...





   ДРУЗЬЯ



Мир так устроен. После похорон

все возвращаются к действительности, к жизни ("Наконец,

все кончилось. Так жалко

его, но, уж простите, похороны! После них

всегда мне тяжело и грустно."), даже

находят в этом повод (в горсти мокрой

земли, что поднята и брошена, что норовит

налипнуть "вечной памятью" на руки,

попасть под ногти - о, как это

не эстетично!), повод

поговорить о вечности, о том,

как все наглядное прекрасно. Например:

"Ты видела, какой красивый гроб?", или: "Друзья,

помянем нашего товарища, тем более,

такой богатый стол и яства замечательные!", или,

совсем некстати: "Кстати,

ее хитона траурная, ты заметила,

каков материал? Наверняка, парфянский!", еtc. И впрямь,

наглядное прекрасно. Так,

прекрасна смерть во цвете лет. Прекрасен мир -

покинутый. Прекрасно

иметь друзей, которые всенепременно

придут тебя отправить в путь последний. Даже

помогут: кто деньгами, кто знакомым плотником, кто - и

начальником некрополя. Друзья, как всем известно,

вовремя на помощь

приходят, в тот момент, когда

ты в них особенно нуждаешься. Рассвет 

уж больше не встревожит глаз твоих и членов, но друзья

еще не раз припомнят шалости и юмор твой,

несдержанные обещания, манеру говорить, походку, письма

и посвященья стихотворные, и старый долг, и

легкость одолжений. Впрочем,

конечно, и они тебя забудут,

увязнув в суете надземных будней, и если вспомнят,

то лишь с оговоркой: ему там лучше и спокойнее, чем нам.

И дни тебя забудут, да, и ночи, и небо звездное, что вечно

ты норовил поцеловать, -

тянулся, округляя губы, - потому что

не знал любовницы подобной: сколь прекрасной,

столь постоянной. Каждой ночью

она к тебе являлась нагишом, ни разу, ведь ни разу

не обманув, не изменив, не говоря:

мне надо возвращаться к мужу. В общем,

забудут все тебя. Все, все и вся.

Тебя и даже место, где кости твои будут изнывать

в безделье, одиночестве, считая

себя забытыми. Покинутыми теми,

кто по обратной стороне земной медали бродит, и

совсем наоборот, наоборот, тебя -

покинувшим, их бросившим считают.