677-й ВЕТЕР ПЕРЕМЕН.





    7

    7

    6





    Старая инь (6).



Поскольку я ни на кого

до сих пор еще не похож,

встречный ветер рубает чужую ложь

и мое естество

закусывает всхлипом окон, пляской знамен на плацу,

плачем в ночной тишине,

прожорливость ветру к лицу,

но не мне.



Брат мой, ветер, царь мой, ветер, Борей, Аквилон,

больней, если тысячи лет никакого пути,

никаких окон, никаких знамен,

пары танцуют рэгги, девушки возвращаются к девяти.

И я насвистываю, может быть по слогам

складываю песенку о ярости и земле,

ты- мой ласковый брат, где-нибудь- ураган,

а у меня только бумаги разлетаются на столе.

И в том, насколько ты добр ко мне, есть, вероятно, моя вина,

не желаю сполна, скоpей ищу по частям,

не достаю до неба и не лечу до дна,

лечу себе насмоpк, не обращаясь к врачам...

И хватит пороть ерунду, говорить о пустой земле,

о чужом корабле, уходящим с утра на восток,

этот город вчера еще был на картинке, сегодня стоит в тепле

в соблазнах и неге восьми дорог.

На центральной площади продают блядей,

лук-порей, антрекоты, пророчества и венки,

ты не умеешь, ветер, плетью гонять людей,

нашли на них дождь, пусть сидят себе взаперти.

Или еще- один, спрятался меж грудей

милашки-подружки, а был поэт,

ветер, ты ведь любишь людей?-

только выборочно,- в ответ.

Северо-восток мне не нравится-  снега, метель,

желтые окна изб на берегу тайги,

крушишь ставни, воешь в трубе, срываешь двери с петель,

и со всяким путником мы враги.

Желаешь на юго-запад, изволь, прими

мои лучшие пожелания и дуй живей,

ветер, мой ветер, что ты творишь с людьми,

демон-спаситель, Аквилон, Борей...



    Молодая ян (7).



Я пока еще ни на кого не похож,

и сама по себе наша жизнь- грабеж, поклеп и мираж,

повелитель мой ветер, что ищешь, к чему идешь,

на обман идешь или на абордаж.

За окном- российская ночь. За окном- тишина. Говоришь,

и тонет голос в снегу.

Дуй отсюда,- шепчет,- беги, малыш,

мы становимся сильней на бегу.



    Молодая янь (7).



Я молчал, как мне велено было молчать с утра,

когда стояла жара, преподавали урок

бледнолицые профессора, краснорожие мусора,

желтоголовый дьявол и яроязыкий пророк.

Они опять говорят о своем, но обращаются не ко мне,

я сам умею кое-кого научить,

знаю толк - быть может и в женщинах, по крайней мере в вине,

какое вино и с кем его следует пить.

Поэты- бездельники,- объявляют,- любой из них обречен,

все войны закончены, смерть сочится с небес,

ничего не решает мужество и уменье владеть мечом,

ничего не решает ветер, мы обойдемся без.

Я это подслушал. Они в стеклянном гробу,

рассчитав каждый удар, распланировав каждый бросок,

предрешили твою и мою судьбу,

но мы точно знаем- это еще не итог.



Еще не итог- простуда, еще не итог- постель,

еще не итог- наверняка с небес

бить по нашим домам. Существует зима, метель,

ангелы на небесах и пулеметы здесь.

На Третьей на мировой все погружается в тишину,

над снежным занавесом будет пылать закат,

и мы с тобой проиграем очередную войну,

бессмысленно, наугад.



Но и это будет еще совсем не итог. Их власть

закончится. Они не сумеют вести расчет-

за безумие- золотом. Выше- пасть

отчаянья, смерти, но что еще

мы можем противопоставить деньгам, кроме воли стоять

на своем, любом миллиметре своей земли,

ядерный ветер, ебена мать,

дави их, дави.



Шива станцует свой рок-н-ролл, станцует свой рок-н-ролл...









     ОТДЕЛЬНЫЕ ОБРАЗЫ ПЕЧАЛИ.



                         А.Р.



1.

Календарь. Сутки прочь, тело навзничь.

У возницы промокла рубаха.

Каждый знающий- пойман и назван,

за околицей- вcполохи мрака.

Только тени,- ты скажешь. Взгляни,

как длинны наши дни, как от лени

поминальные снятся огни,

горизонты встают на колени.

Крах иллюзий сулит переход

к высшей степени общего блага,

но смеется певец- идиот

над решением ареопага,

геометрией служб и пустот.



Голос терпит, отчаянье дышит,

что он знает, пошто глотку рвет,

письменами и цифирью вышит

подзаконный и штатный улет.

Но кого это, к черту, колышет,



если правда похожа на рабский

труд в окрестностях рая, приплод

виноградарей в пустыне райской,

виноделов, смутивших народ,



затевающих смуту и распри.





2.

Волк завоет- собака захнычет,

станет косо красотка глядеть,

и величественное обличье

переменит на кожу и плеть.

Платье- что? По коленям струится,

чтобы слаще подмять и поджечь,

но течет по устам очевидца,

не услада-винище, а желчь.



Романовский, ревнитель системы,

спит-надеется, ищет и ждет,

как его заплетут в теоремы,

с наслаждением пустят в расход.

Схема смерти проста и убога,

сверху ангел и снизу земля,

никогда не узнаешь у Бога

неделимое имя ея.



Никогда не узнаешь итога.



3.

Папиросы. Губная помада.

Пальцы чертят узор на стекле.

Губы, темные от шоколада,

сверток с дурью на шатком столе.

Белоснежка- тире-  хромоножка,

жизнь картавая, девка с веслом,

сволочь, сутолока, окрошка,

та, которой всегда поделом,

обязательная недоимка,

фотоснимок, чтоб сердце зашлось,

чтоб бесполые данники Лимба

голосили: увидим, авось,



голосили, что нет ее между,

или/ или, покой и пожар,

божий дар, сумасшедшая нежность,

перехлест, перепой, перегар,



переход и его неизбежность.



4.

Подожди. Если верящий в чудо

видит в камере смертников- беса,

это только последствия блуда,

это лишь дымовая завеса,

непонятно: куда и откуда.



Просто ангел с чугунною плеткой

над товарищем шутит с умом,

смертник хлещет последнюю водку

за казенным железным столом.



Все не так, как нам хочется, видится,

пусть в Бразилии ночи ясней,

на Атлантике скромники-витязи

пеленают железных коней.



Нас из памяти вышвырнут, вытеснят,

так что толку стараться над ней.



5.

Спи, малыш, на исходе столетие,

трудодни, трудодни, трудодни,

воспитатель заставит на третье

пить холодного неба огни.

Петь пространство, покрытое мусором,

все равно, что стремиться к нулю,

но из сумрака движется музыка,

уподобим ее кораблю,

но за хаосом- воинов пение,

за причалом- иная страна,

и широкая даль Воскресения

для отчаянных данников дна.



Отмолить обещают. Терпение.



6.

Я сказал тебе: только на чудо,

ты сказала: на волю воды,

не стихающий ветер, паскуда,

засыпает забвеньем труды.



Люди стонут в отчаянной пляске,

тот на запад, другой на восток,

мастер, спутавший числа и краски

им в глаза забивает песок.



В мастерской волчьи ямы и сети,

жатва нежных, подстреленных в лет,

по оврагам голодных столетий

неподкупное время плывет.



Хорошо, что их кони, как дети,

будят хрупких людей по ночам,

хорошо, что есть цепкие сети

и надежный, железный причал,



хорошо, что система открыта,

и ревнитель системы- урод,

хорошо, что над праздником быта

крышу призван снести небосвод.



Диск-жокей объявляет: finito.



7.

Рассмеемся. Какая печаль!

Парень роль свою преувеличил,

танцы только начнутся, встречай,

город утренний с поступью птичьей.



Разболелись лопатки. К добру.

Сеньорита юна и прелестна.

Чтобы длить дармовую игру,

я в объятиях нервных воскресну

и от нежной улыбки умру.











*     *     *







Выбор светел, поскольку несносен,

мы отбросили сны и рыданья,

и под юных наместников косим

без зазрения и оправданья.



Приголубь меня, слышишь, паскуда,

пожалей меня- суд разберется,

кто такой и откуда я буду,

и крепка ли броня первородства.



Недостроенной истины шепот,

чаек резкие крики взахлеб,

мы участвуем в жизни, как в шоу

между строфами рвущихся троп.



Покрывало мистической дури,

эротической хмари мачье-

это платье тебе по фигуре,

да прославится имя Твое!



Я слежу за движением каждым, 

слово- в лет, озаренье- в накат,

над ручьем неизбежная жажда

стихотворцев ведет наугад.



Только новый завет- с лихолетьем,

с весноцветием- зоной зари,

бессознательны как междометья,

мат и морок- прозренья твои.



Но однажды все сбудется, сдвинется,

будет смыто волною огня,

и ты выправишь бал, именинница,

там, где больше не будет меня.