Монолог историка



Я хотел бы отправиться в страну вещей

постаревших и выцвевших, в страну знамен,

потерявших армии, миражей,

исчезающих при приблежении к ним, имен

труднопроизносимых: варварские короли,

византийские императоры, сам Ашурбанипал...

Когда шли эти пиры, эти бои,

я еще спал.

А вокруг меня тоже слагается несколько строк

для будущих экзаменационных билетов, невнятный слог

современных событий, газетная чехарда,

лица, мнения, автомобильные катастрофы, сожженные города, 

авиация, архитектура, ангел на крыше собора,

все продолжается, но и накапливается, все видно идет к тому,

что многообразие рухнет скоро

во тьму.

Но это, знаете ли, как еще ляжет дорога, ведь можно с пути свернуть,

надеясь на Бога, насвистывать рок-н-ролл,

никому не навязываясь с тем, что исчезла суть,

из-под ног уплывает почва и день прошел.

Последнему поколению византийцев должно было быть сложней,

когда осаждали город мусульманские всадники, не хватало вина

и хлеба, женщины с каждым часом становились нежней,

а мужчины сдержанней - шла война,

дети играли в войну, взрослые ее вели,

и конец их державы казался концом земли,

населенной христианами (а для многих и стал - концом-

рода, текста, истории)-, но все-таки я о том, 

что даже тогда какой-то случайный грек,

конечно же, недостаточно патриот, 

конечно же, дурной и поверхностный человек,

влюбился и слушал в таверне, как некая блядь поет.

Об этом-то мне и поведает потертая ткань знамен,

расскажет старый клинок, омытый в звездной пыли,

и вестники мне неведомых наречий, рас и племен

крикнут: парень, лови

скомканную географию давно забытых эпох,

встречайся с тем греческом выродком, наперекор судьбе-

влюбленным, делай с ним все, что хочешь. 

                                   И я скажу ему: чтоб ты сдох, 

если бы только знал, как завидую я тебе.

Он меня послушается и упадет на меч,

поставит шею под саблю, раскроет распутье вен,

но и любому из нас в землю придется лечь

от Израилевых до Бог знает каких колен.

Две даты, выцвевшие, истлевшие, потрепанные как ткань

знамен побежденной армии. Победителей не найти.

Ни охоты, ни всадника. Перечень. Дело дрянь,

посколько еще очень многое может произойти.

Будут пиры и бои, будет играть рассвет

на лицах утомленных любовников, пылать закат

на спинах уставших воинов. Но через несколько лет

нам до этого дела не будет, как источники говорят.



И хочется испытать самому: что он чувствовал, как он смог,

в тот час, когда сверстники кровью красили стены, а он был жив.

С изобретением автомобиля 

над Стамбулом - гудки и смог,

с изобретением самолета, - 

Босфор - обычный пролив.



1996





Классическое



Наш мир так слабо защищен,

все, что мы любим - уязвимо,

и утренний туман, и сон,

и склон холма, и привкус дыма,

твой наглый взгляд, и мой - в ответ,

и режущая воздух птица,

исчезнет все с теченьем лет,

чтоб в устье воссоединиться.

За гранью срока Абсолют

ритмичное вершит дыханье,

лишь зеркала к нему дают

случайных тем очарованье,

но стоит угол изменить-

и перевернута страница,

над песней - плеть, на поле - сныть,

и в пору выть и удавиться.



1996







Объяснение в любви



Королева марихуаны, ты объездила много стран,

ты затягивалась нирваной, подносила к губам кальян,

твои пальцы ласкали свиток, где иероглифы, как корабли,

уплывали в столбцы молитвы и чертили дуэль любви.

Поднимаюсь я утром рано, на холодный гляжу рассвет,

королева марихуаны - на снегу отпечатан след,

звон трамвая, плевок гудбая, тучи нынче сгустились над

тем пространством, что позволяет дуэлянтам не ждать наград.

Если сердце - то это слева, если справа - то это печень,

не кляни меня, королева, все равно утешиться нечем,

жизнь расписана словно в смете, завтра в церковь, потом в Париж,

да, мы встретились на рассвете и расстанемся, - как велишь.

Выбирала ты кавалера, чтоб плевал на чужую боль,

хорошо с тобой, королева, хорошо пролететь с тобой

мимо праздников и усадеб, мимо милых и правильных лиц,

мимо всех на земле доказательств, мимо всех на земле столиц,

мимо фронта и мимо тыла, мимо дел и курорта прочь,

чтобы пела и чтоб знобила, била в бубен шаманка - ночь.

Наша вечность подвешена криво на гвозде из прочитанных книг,

я не знаю исход мотива, но я помню чем дышит миг,

над расхристанным постоянством развевающий свой дымок,

над испуганным диссонансом, отбывающим вечный срок,-

за чертой городского распева, за сетчаткой тревожных глаз, 

если сердце, то это слева, каждый раз как последний раз.



1996









Смешно в узоры вплетать слова накануне конца света.

Лето кончилось. Неизвестно, сумеет ли повторится

этот цвет, эта дорога, эта дымящаяся сигарета,

возбужденные, неутомимые лица.

А может и преувеличивал средневековый пророк

опасность развилки? Времени углубится

в подобную тему нет, зато прекрасный предлог

выпить и подкуриться.

Мы живем чересчур размеренно. Гроза в горсти

заставляет сдерживаться. Пьяный гость

не знает наших возможностей и самого пути.

Так что мы говорим о политике. Эта кость,

которую каждый согласен покорно грызть,

поскольку положено правилами ревновать

подругу к тому, что такая жисть,

старая мебель, расшатанная кровать.

По крыше хрустят шаги. Раньше, когда в лесу

также брел неуступчивый ангел, свет тушили в домах.

А теперь кто его слышит? И страшный суд

спокойно проспят, наверное. Что им страх,

что им отсутствие лета, когда прогноз

известен и можно купить драповое пальто

потеплее поизносившегося, что им до звезд

в реальное существованье которых давно не верит никто.

Подумайте сами: астрономы наплели,

мол, тысячи лет лететь светом в космической мгле,

поколения наших предков в сырую землю легли,

пока справились с расстояниями на земле.

Так что не нужно воздуха и пространства, а нужен один потолок 

выбеленный. 

                   Стены, бессмертие, холода.

И мало кто будет чувствовать, что он одинок,

что он одинок - как никогда.

Как никогда не видевший лета, не куривший отстреленных сигарет,

не снимавший девок, не качавший права,

не хоронивший родителей, не складывавший в куплет

дерзкие, непристойные, пленительные слова.



1997

ПРОШЛЫЙ НОМЕР    СЛЕДУЮЩИЙ НОМЕР