Распутье, самшиты, осока.



Я знаю, они за чертой,

Паломники скомканной грусти,

За скошенной блеклой травой,

В проталинах топкого устья,

В малежнике под простыней - 

Ведут счет калиновых лет.

Я слышу, они за спиной,

Налипнувшие на планшет

Бесправные тихие бестии.

Отравленный сомой узор,

Немое слепое известие

Червонный несет приговор,

И тщетно умение прясть

Озябшие своды сефиры,

Где зяблик кружится и всласть

Пьет гущу крутого чефира - 

Напьется и тотчас увязнет.



Без промаха и без боязни

Стреляют в жар-птиц на бульварах

И мчатся в буфет как татары

Предпрестарелые пары.

Удачливый летчик-атлет

Устроит воздушный балет,

Он взвинченный сдует проспект - 

В тартарары за Канары

Купите последний билет,



Где голос пронзительный: стой-ка - 

И происки псов по помойкам

Солдатская крепкая стойка:

Покойникам спать всем! по койкам!

И город проглотит шараду

Приказов покорным быть в роте

И мальчик трех лет при параде

Ткнет пальцем во всех, кто жил против.



Я вижу, дороги легки -

Из города в город порожние.

Упасть, приподняться с руки,

Стряхнуть соль камелий створоженных.

Тревожная оторопь, тлен

Напасти влекущих сановников,

Проплешина высохших вен.

Виновник! Введите виновников.

Поклонники: косточкой пыль

Тревожит проторенный певчий,

Рисует бескрылый ковыль,

Силуэты чумных гуттаперчевых - 

Считает ли кто остальных?



Отточит ли нечет очерченных,

Отпетых, летящих, затерянных,

Где время не терпит залеченных,

Столетья не помнят поверенных.

Гомер - перекличник имен,

Эдипу старуха-любовница

Подсовывает свой эмбрион 

Грудастой музейной смоковницы,

И к свету летят корабли,

Цинга бал справляет под парусом,

Штурвалом титан-исполин

Игрался украдкой с Танатосом, - 

Не лучше ль задраить окно?



А ярусом ниже - сукно.

Венки поднебесья колышатся.

Вы пейте коньяк и вино,

Станцуем?

Никак не надышетесь?

Угар, меж словами удар,

Две скрипки, смычки, пистолеты...

У бренди особенный дар,

Мы все здесь сегодня эстеты.

Мы все здесь сегодня вольны

Разменивать тени на драхмы - 

Считает ли кто остальных,

Где ведают ветром и прахом?

Останется мир без сумы,

Где жмутся паломники грусти.

Поморники ищут войны,

Предатель дрожит в захолустье,

Сапфиры, самшиты, коньяк,

Палитра, распутье, осока - 

Ты шит, перешитый дурак, - 

Высокий трамплин у истоков.







Формула мира



Утекает грудастое время

за порог, наутек, наугад.

Вызывающе вылизал темень

свет сплетенных в кулак эстакад.

На венерных поверхностях сонных

бьются нервные блики огней.

Вздох и выдох как ветер бездонны,

как бездомны обители дней.

Та девчонка смеется над пылью,

убегая вдогонку за ней.

Город вычертил известью крылья,

землю выветрил черт-суховей.

Под ступенями спрятана лодка,

в горы вросся замерзший ковчег,

И расслабленной легкой походкой

та девчонка спешит на ночлег.

Человек в плаще, вспухшем от тела,

убирает в карман кобуру.

Так старуха когда-то хотела

мчаться вдаль на соленом ветру.

Может, лучше валяться в канаве

где проглянет мясистое дно,

А потом ослепительной паве

Перепачкать коленки говном?

У дорог ниже пояса грыжа,

У кого - на ресницах смола,

И на влажные губы бесстыже

Льется ржавая шаткая мгла.

С кровью сплюнешь без жалости имя

Да курчавый локон пригнешь...

Мы хотели б казаться иными,

Да закашлялась медная вошь.

У блохи есть подкова на счастье,

У кого-то и нет ни хрена.

Он смеется как бог в одночасье,

В другой миг в забытье от вина.



На доске чертят формулу мира,

Мел чудит, свет - в фиалковый след.

Храм в три дня три задиры-сатира

Семисферно глотают в обет,

Семь огней, застревающих в глотке,

По-хозяйски пинают в Аид.

Под ступенями плавает лодка,

По ночам в ней тоскует хасид.

В придунайских полотнах - прореха,

Брызжет воск из драконьих глазниц

Знак змеиный, понурый, на вехах

Уползает в зловонье гробниц.



Из щелей тянет прелым и стылым,

Пуля в лоб и в чернилах лицо.

Город мнит убиенным, унылым

Треугольником, рвущим кольцо.

Беловодие манит туманом,

Абсиданом расчерчен балет,

Свет покажется бесам изъяном,

Просто мелом - фиалковый след.

У дорог ниже пояса - крыжа,

У кого - на ресницах смола.

У даосов прищуры бесстыжи

И сочится за шиворот мгла.



В города убегают столетья,

Время грудь уминает в корсет.

Вечность. Сон. На исходе день третий.

В небе яркий фиалковый след.





     *  *  *





Угрюмая весна, ты смешанных кровей.

Кто стек, а кто со сна с прицелом меж бровей.

Под сердцем - белизна двупалых лебедей,

Паленая весна, шалава площадей.



Безумец принял яд из девичьей руки.

Неосторожный взгляд, движения легки.

Движение в провал, викторианский след.

Проигран карнавал, нашептанный сонет.



Промежности теней, надтреснутый кларнет,

Чьи губы холодней, когда их вовсе нет,

Чьи смятые глаза, когда кострище лиц,

Пустующий вокзал, отдохновенье-блиц.



Отдохновенье душ, песочные часы

Предсумречная глушь под бдением росы,

Удушье подшафе, бегоний дежа-вю,

Забытое кафе, седое I love you,



Седое моn ami и отстраненный жест.

На выдохе аминь, взгляд в зеркало - инцест.

Обглоданный намек намеченных морщин,

Насмешливый упрек беглянки без причин.



Насмешливый зверек, прозрачное клише,

Два всплеска поперек глубокого туше - 

Так может, кто-то знал, где прячут лебедей?

Проклятая весна, ты смешанных кровей.

ПРОШЛЫЙ НОМЕР    СЛЕДУЮЩИЙ НОМЕР