В городе, где ты был гостем,

обед имел и постель,

в городе после,

где ты теперь

рок-н-ролл, твою в корень,

супер-стар,

давай парень,

отвечай за базар.

Ты говорил ей такие слова,

от которых ночью становится день,

и твоя большегрузая голова

на стене оставила тень.

Частокол судеб,

за ним дом,

где б найти то место,

где мы живем.

В Калифорнии, говорят, океан,

приезжают к берегу из далеких стран

длинноволосые придурки

чесать затылки,

курить окурки,

транжирить ночки,

играть в горилки,

искать затычку

для каждой бочки,

еще отсрочки

от жизни каиновой

поодиночке.

И сановитый и бесноватый

по их молитве нейдут в солдаты.

Хватило пули, хватило воли,

где мы служили, как нас кололи,

как пили пиво, курили травку,

плели браслеты, плелись по тракту.

А остальные с петлей на вые

танцуют глупые и неживые,

играют в покер, уставясь в порно,

что было белым, то станет черным.

Куда же ангелы смотрели,

охрана, вишь, береговая,

красивая на самом деле,

но мы таких не целовали,

у нас иные предпочтенья,

нас нелегко пустить под корень,

мученье с нами, блядь, мученье,

и ни один еще не помер.

Отвечай за базар, парень,

никого тебя нет кроме,

да и тень на стене, парень,

вопиет, но о чем скрою,

Частокол судеб,

за ним дом,

где б найти то место,

где мы живем.

Ливерпульская четверка,

место истины - галерка,

вместо правды - ворожба,

нам удача - не раба,

нам она подруга,

вечности подпруга,

времени седло,

и куда же нас несло -

все заре навстречу.

За такие речи

Бродскому никто

не дает в пальто,

не дает в подъезде,

в нестандартном месте,

так как Нобелевский лауреат

может снять гостиницу, - говорят.

Но поскольку, парень,

ты еще живой,

убирайся к черту

и валяй домой.

Частокол судеб,

за ним дом,

где б найти то место,

где мы живем.

Вот и четвертый десяток пошел, как их там, годков,

в шесть лет мой прадед работал, в шестьдесят господин Катков

издавал "Московские ведомости", хвалил царя,

писал передовицы, попросту говоря.

До 17 года в библиотеках пылилось по десятку томов.

Ему бы пулемет, он бы смог

расстрелять демонстрацию в феврале, в октябре 

защитить Зимний дворец,

обеспечить себе посмертную славу и достойный конец

истории. Впрочем любой бедлам

надежнее, чем порядок, предписанный мусорам.

И даже если сложить все лагерные сроки советской страны -

не получится вечности, но если помножить цветные сны

о земном рае на число погибших в земном раю -

искомую вечность получишь, рифмующуюся с улюлю-

йщиной, псиной, пайкой любви, паркой,

стригущей свою овчину. На небесном ветру жарко.

В Поднебесной холодно. В Италии Мандельштам.

Как и принято - все по местам.

Не держи, парень,

на людей зла,

эпоху отоварили

и она понесла.

Длинная дорожка,

хмурый лес,

хорошего понемножку,

приехал, слез.

Частокол судеб,

за ним дом, 

где б найти то место,

где мы живем.

Ты говорил ей: free love, малыш,

она предупреждала: ты говоришь,

ты говорил ей: мол, голос сел,

она утверждала: well.

Критикесса в очечках,

редактор со стажем

отметит, что прочно

сколоченный текст,

но много куражу,

пафосу, ажиотажу,

длиннот, общих мест,

иначе писал Капнист,

Капица, Киплинг...

Своеобразия ни капли,

герои осипли,

красотки пожухли,

молоко на губах обсохло,

в Дагестане ни сакли,

у ребенка сопли,

у котенка сифилис,

у автомобиля гараж,

у фюрера Ева Браун,

у моря пляж,

поэт покупает пряжу,

видеомагнитофон,

дачу и даже

не знает он,

когда найдет свободное время

встретиться с теми,

с кем имеет смысл поговорить по теме

"место поэта в рабочем строю".

Впрочем, объяснять кого я люблю

бессмысленно, ибо почти любого

люблю, пока он не произносит ни слова.

Слова, соединяясь, приносят вред,

слова опаснее, чем обед

у Александра Борджиа,

чем поездка на

автомобиле туда, где идет война.

Симонов согласился бы прокатиться,

если бы рядом была девица,

а когда бы Серова ехала с ним,

он 

   был бы пьяным в дым.

На какой стене твоя голова оставила тень?

Какой подряд Божий день ты превращаешь в ночь?

Парень, все кончено, ты мишень,

никто не посмеет тебе помочь.

Частокол судеб,

за ним дом,

где б найти то место,

где мы живем.

К любой истории свой подход,

заметим, к блудницам монах идет,

ему говорят прохожие: Ave, авва,

где твоя стойкость, где твоя слава?

А он пьян с утра и стоит жара,

хохочут граждане и мусора,

высоко в небо уперся крест,

далеко Богу до наших мест.

Кулебяки, куличи,

все спасенные - бичи,

угости водицей,

может пригодиться,

ключевой и дождевой,

не водопроводной,

если у ворот конвой -

значит мы свободны,

значит можно песни петь,

над тоской куражиться,

и любой получит плеть,

коль неправ окажется.

Цени, парень,

такой расклад,

к нам за ограду

или назад.

Полумесяц светится

вдалеке,

лихая наездница

на горбунке.

Касая сажень,

левые башли,

кому несложно,

а мне нестрашно.

Частокол судеб,

за ним дом,

где б найти то место,

где мы живем.

Она шла по земле, не касаясь земли,

поскольку мы накурились, как только могли

у гибкого времени на сквозняке,

в сквозном московском парадняке,

где за каждой дверью скользила мгла,

где жизнь открывалась, так как была

обшарпанной дверью в чужой астрал.

Я любил ее попросту, так как украл

у поста, молитвы, троих детей,

веселого мужа, добрых людей,

случайных любовников, полусна,

и она в целом мире была одна

со мной неуютным, со мной чужим,

скользила над городом, точно дым

из несуществующих труб печных.

Дыханье сбивалось. Удар под дых -

и трубочкой губы, удар навылет -

кому известно, что из нас выйдет.

А ты проходил, парень,

сквозь строй домов,

а ты вдыхал, парень,

горлодерущий дымок,

на потертых ступенях лестниц

любил прелестниц?

Добрые вести -

дурные вести.

Героям - памятник,

красавица - блядь,

куда как сладко

будет нам умирать.

Частокол судеб,

за ним дом,

где б найти то место,

где мы живем.



                1994.