ОКРАИНА

Никакой идеи. Простоволосая
женщина моет посуду. Звон, белые сросшиеся брови, над головой
желтый бессмертник. И тишина, которую не возьмешь
даже приступом. У
водопроводного крана мальчик напялил фальшивую бороду, словно пигмей,
принявший христианскую веру. это не Юг,
а душная, золотая проказа, и клейкие сегменты мертвых жуков
разбросаны по земле. Широкий проход между стен
/где видно дорогу,
идущую под уклон/ - залетная пустота. На перильное дерево
садится удод, и центр пейзажа перемещается к птице:
разбуженный, вещий хохолок. Из окна
твоей комнатенки все это выглядит частью
домашней мифологии /твое
любимое словечко/. Вращается пластинка; предметы
давятся музыкой, вычитающей сразу
наш мир. Хочется
в молитвенной клятве ладони сложить:
смилуйся, смилуйся. Прохожий
бросает мимолетный взгляд в окно, и этого достаточно, чтобы
заговорить о том, что не имеет
отношения к мимолетности. Твои
сократовские выходки: слушать,
слушать и внезапно втиснуть весь тутошний ландшафт
в одну очаровательную фразу. Птица
продолжает морочить нас
навязчивостью зооморфной метафоры.
Окраина.

   ВСЕ О ТОМ ЖЕ

В старости /как думают тридцатилетнее/ есть красота.
Кристаллики сахара тают - гаснут
городские огни. Примирение,
дорога медлит с уходом в жаркий, мучнистый туман,
будто лопнуло сердце.
Откуда ты смотришь? Старость,
чья тощая, трехпалая рука
ласково остановилась сквозь клочковатую пыль
на собачьей спине, наткнувшись уверенно среди летней истомы
на шевелящуюся глыбу родного покоя. Эту картину
я готов созерцать снова и снова.
Она льстит, как честный и красивый паж,
пустым, но тоскующим по невидимой светотени глазам.
Так нападаешь на след явных предметов,
таящихся от нас каждодневно в близкой и. скромной заметности. Над
блещющим окном сползает темный скол кирпичного угла.
Земля отдает духотой. Взмокший от пота
подросток спешит по вымершей улице,
прижимая к груди взлохмаченный птичий муляж с "увядшими" перьями,
как фурию желтого безмолвия. Старость
озирает обезлюдевший окраинный пейзаж. И еще:
солнце маняще бьет в карие глаза -
словно издали сверкает чуть потускневший нож
для петушиной жертвы.
Никто не придет; чья рука, чей облик?


   НА СТОРОНЕ КАМНЕЙ

Он показал мне коллекцию камней.
И мы отложили чашки, варенье, ложки и пряники,
мы забыли о нежной еде,
когда показал он коллекцию камней - на балконе,
куда сочился, дробясь и пульсируя, меркнущий свет:
ранний вечер.
И мы перешли в помещение,
и принялись жадно
наблюдать; мы наблюдали за ними, словно они
шевелились, или перемещались, меняясь местами,
не оставляя следов незримых движений,
или, нарочито спокойные, порывались то и дело
куда-то броситься - скорее, последнее.
Все так; мы наблюдали за ними, угадывая перед собой
великолепную посюсторонность жутких и прелестных камней:
улиткообразных, вогнутых, яйцевидных, острых,
округлых, плоских - разных на вид. Цвет и размер
каждого камня говорил нам о том, откуда он родом.
Они, эти камни, были, пожалуй, неотличимы только на ощупь,
одинаковы. Все шершавые, как братья и сестры,
но педантично чистые, настолько чистые
/без пылинок, без насекомых, без теней/, что мнилось,
будто они дышат - камни, лишенные корней,
если не считать суровых и четких линий
просторного, плетеного блюда, в котором
они покоились, не заслоняя друг друга.
Но мы, признаться, не пробовали их на слух,
потому что голый и короткий стук в пустоте
напомнил бы мне об умершем отце,
хотя - как знать - им было б, наверно, приятно
сразиться друг с другом боками
и, не расколовшись, ощутить молниеносно блаженство
или гордость, непонятную нам. Наконец
ты насмотрелись вдосталь, мы вроде бы насмотрелись вдосталь,
но что-то невысказанное удерживало нас
и тянуло к ним, к соцветию камней.
Рядом с ними, рядом с их сочным многообразным присутствием
я казался себе одиноким, отторгнутым, почти невидимым.
Вот пористый, вздутый, словно
набычившаяся шея карликового атлета,
исеера-коричневый булыжник - когда
я задел его ребром руки, невольно,
он чуть ли не вздрогнул,
и мне померещилось, что я
не прикоснулся к нему, а вдохнул в него жизнь
на мгновенье, которое тоже как будто
пригрезилось мне.
Вот белый шарик, мертвенно-белый,
залитый восковой белизной: зрачок,
уклоняющийся от искусственного света бра и люстры,
или выколотый где-то на солнечном побережье
безжизненный глаз статуи
какого-нибудь мифического существа - мужчины, -
уже не способного внушать нам
трепетную скромность, какую
мы испытываем теперь от созерцания обычных,
обнаженных и все же буйных камней, лежащих
в просторном, искусно плетеном блюде.
Вот камушек, чья поверхность такого же цвета,
что и смуглая кожа твоя, и если бы ты
ваяла его, не боясь, то между рукою твоей
и этой темно-бледной, темно-прозрачной галькой
исчезло бы постепенно различие, подобно тому,
как стирается переход от "здешнего" к "иному"
на фотографиях Улемева, Джерри Улсмена, чье лицо
мне приснилось когда-то - оно проплыло безмолвно
мимо зеленой стены и растаяло утром,
точно ясно очерченный круг невесомости,
но я не уверен, что это был он,
ибо не видел его никогда, только - снимки:
меловой берег, тигр, женщина, дерево
и пустота, подкрепленная за краем ландшафта
теплым, синевато серым мерцанием.






Другие тексты Шамшада Абдуллаева
ФЕРГАНА - http://www.ferghana.ru