ЛИРИЧЕСКОЕ



Меня разбудят утром разговоры,

шум стройки за дорогой и последний сон .

всегда один и тот же, где начало ночи

длится, приближается к финалу: ты и я,

и темень, и, конечно, стены,

которые сокрыли нас от мира и от себя. Текут

дожди по мостовым и набережным. Звезды

пытаются прорваться к нам, но город

практически не виден им. И нам

практически не виден город. Этим утром

разбудят стук в окно и разговоры

нас, двоих, и все продолжится: прощание

неотвратимо. Летом,

все было проще . рукава

закатаны по локоть, солнце, пыль и море,

и чувства жгли, и сердце изнывало . утром.

Да, тем самым утром,

которое мне снится каждый день,

которым я живу во мгле осенней.



ОБ ОДНОЙ ФОТОГРАФИИ: СОЛНЦЕ



Года текут неспешной чередою исписанных страниц,

но торопливый почерк все выводит

пунктиры нетерпения и паузы без слов и без надежды

прервать поток бегущих дней, и превратить их в ночи:

арабески звезд, мерцающих на аспидном пространстве

под тремоло цикад и лисье тявканье, под перепевы

лягушек и всполошный окрик

неведомой и сонной птицы, . звуки,

стекающие в узкие воронки

твоих ушей по скользким стокам тьмы.

Игра воображенья, впрочем,

обманывает нас без злобы и тайных намерений, просто так.

Слова . иное дело. Ветер гонит

песок и пепел, посвистом озвучив

молитву богомола, ящериц, колючек,

склоненных жарким дуновением, и почва источает

нектар, но этого не передаст нам объектив.

Не передаст он и того, что расплылось

за крупным планом, за тобой, в прозрачной дымке. (Снизу .

дата.) Наша жизнь,

подобно фотографиям в альбоме, ты говоришь,

расставлена по дням . в столбцы календарей

придуманных дотошными жрецами и сверстанных

безумцем-программистом. Время,

что нами овладело (менее, конечно, чем хронометристом,

следящим за движеньем эталонных стрелок), нас

убедить пытается: мол, вечно лишь незримое . отсутствие,

что неизменно и поэтому .

всегда присутствует. И все

принадлежит ему: гробницы фараонов, плач

Гильгамеша, законы Хаммурапи, имена

двух сотен тысяч с хвостиком пророков,

упоминаемых в традиции исламской, но

непоименованных. Наверняка, мы так же

помечены в каких-нибудь отчетах

и числимся среди

рожденных в Азии, к примеру, в боге или в сердце,

или куривших с неким кельнцем анашу между Валенсией и Картахеной.

Мы заперты в своей судьбе. Но небо и земля

не терпят неизвестности. План-кадр: горы

повисли над долиной, над

тяжестью вечерних облаков. Играют

тихую мелодию (все время выше на одну октаву)

густые голоса камней .

базальтовых прожилок, точек кварца. И

звенит земля. Ей вторят

флейты полых стебельков,

в сухих головках мака семена тряхнуло, словно в мараккасах и

заныл песок, сдуваемый с бархана: по-арабски.

Играет Dead Can Dance и голос Лизы Джеррард

плывет по комнате и постепенно

течет в открытое окно . во мглу и снежный шорох.

Ты молчишь,

не в силах совладать с навязчивой фантазией. Ты здесь.

То, что тебя тревожит, залегло

на дне кофейной чашки, посмотри. Быть может,

ты увидишь знаки. Остальное .

домыслишь. Много ль нужно, чтоб открыть глаза.

Не больший героизм ли . не видеть? Пустота

в какие-то моменты посильней

воспоминаний и желаний. Бросить все

и ринуться куда-нибудь взаправду . не так-то просто.

Ведь свобода,

по сути, форма новой несвободы. Но сейчас неважно

дойдешь ли ты пешком, отправишься на самолете, на

поезде или на стуле дома. Зачастую,

неведомо знакомое . то, что всегда под боком. Но

мир трубит надсадно, бьет в литавры, чтобы

воздать себе осанну, чтобы заявить: я есмь. Для этой цели

используются модные журналы, фильмы, книги, глянец

рекламных транспарантов и щитов. А также фотографии .

оттуда, где ты себя оставил. Или нашел. Но там ли,

здесь ли? Место потому и место,

что покидается: надолго ль, навсегда. Вернуться .

порою означает ссылку. Впрочем,

быть вздернутым на летней дыбе во сто крат

милее зимних снежных нежных кандалов, согласен. Ветер

рвет стылой пятерней заиндевевший тополь. Часть окна

покрыта ледяным ландшафтом. Время и пространство

к обману склонны. Ничего не стоит

им завладеть вниманием, отвлечь

нас от бездвижного и безголосого, конечного, не

знающего места, кроме . теперь и тут. Длинноты

мелодию пластают словно дым 

над топкою низиной: сухие ветви, почва . все

в изломах, в трещинах; и виден пыльный след,

ведущий в никуда, верней, к горам, к бурьяну, к сигарете,

к ветшающим дворам и дальше . в даль, где

родина всегда на горизонте, всегда видна и

так всегда немного осталось, чтоб дойти. Смотри

не отвлекаясь: этот путь

нам предстоит пройти вне речи, полной

амплификаций, вне амуров, вне

лета, что на память

нам норовит оставить лишь слепые снимки .

в разводах радужных и даже в пятнах

гелиофобии. Так одуряет свет,

что больше нет просвета. Только

и остается . двигать дальше, дальше, много дальше. Мимо

виноградников, вдоль берега, поросшего

бетоном, ряской, волосами утопленниц; смотри .

нить паутины нас соединила. Трачу пленку. Но

боюсь, что выйдет только два-три кадра: солнце. Ты

лицо закрыл рукой, диагональ

контрастной светотени. И еще .

не надо фотографий, ты сказал.



ИСКУССТВО ФОТОГРАФИИ



Искрится подсохший асфальт, и наши шаги

отдаются в узком проулке. Навстречу шмыгнул злобный пес,

бросив нам взгляд, горящую свалку и хлопья

истлевших бумажек, как пух тополиный

бреющих в воздухе. Где-то

раскрыто окно и доносятся странные звуки. Но

тень тишины следует зорко за нами. Разве мы слышим?

Шепчет нам каждое дуновение, фиолетово

жилка пульсирует, стой,

стой, гулко бьется в висках. На втором этаже, на балконе,

бабушка греет кустик алоэ. Мне в ухо бормочешь: как жалко,

смотри, какой кадр, нет черно-белой, и тут, наконец,

реверс сработал, и плеер бубнит голосом Кейва о баре О.Мелли.

Для этой старушки мы тоже . лишь эпизод

в безжизненной жизни, сценарий которой

исчерпан давно, если вообще был написан.

Фото такие можно снимать в любой миг, оглянись лишь. Порой,

я тоже кажусь себе таким стариком. Мне хочется

бросится в дом, щелкнуть запорами, окна закрыть и

забиться в углу в ожиданьи нежданного . смертного часа или

прихода зимы. Греет коньяк. Но темнота

сковала руки и ноги, и ночь

улеглась на кровать и вопрошает: чего, чего же ты ждешь?

Разве такое с тобой не бывает? Как, например,

в давешней подворотне, которая вдруг

уперлась в грязную стену с граффити, что

исчерпали все возможности и

направления выхода. Август. Тупик.

"Главное в снимке, . ты говоришь, .

выдержка и наблюдательность". Что же, с годами,

я кое-чего добился на этом пути. Но вс§ жив. Да и смерть,

как Дилан поет, еще не конец. "Пл§нки, .

ты добавляешь, . где Кейв, Пи Джи Харви и кто-то еще

поют эту песню". Черт,

все-то ты знаешь. Ладно, идем, нас уже ждет

то, что вне объектива, всегда

на шаг впереди наших поисков композиции, освещения, фактуры, себя.



СПОКОЙСТВИЕ, СТРАСТЬ



Теперь ты можешь и не беспокоиться.

Все, что бывает с нами (бывает, ну и что?), ничем

не выделяется особым из череды случайностей, происходящих

с другими. Конечно,

в отличие от них, мы глубже копнули, может. Может,

острее наши чувства, что с того? Какое в этом, к черту,

преимущество? Ведь только

сложнее жить, и в легких пустота,

которую не выявит рентген, но ты

рукою можешь убедиться, как ширится она.

Коснись моей груди, ты говоришь, и я смеюсь, сраженный

столь необычным сочетанием желанья и смиренья.

Гадать не нужно: тут же я следую твоим словам.

Меня чаруют твои губы,

когда ты произносишь "милый . это!",

не доводя определение до фальши,

до штампов, до увядших слов . как те,

которыми я пичкаю листки,

разбросанные по тетрадям и блокнотам.

Твой голос, словно сигаретный дым,

кружится над столом и переходит

в иное состояние: уже не звук, но нежные отростки

твоей души, такой родной сегодня, и далекой как всегда.

И мы прекрасно знаем,

что невозможно ближе стать, чем

это позволяет столик кафе-мороженого. Небо

на нем разлилось. Мы заплатим

за опрокинутый и треснувший бокал. Но кто

бессилие попыток открыть себя или понять другого

нам возместит, и чем? Только деревьям

под силу на привитой ветке жить друг другом. Мне же

сотню лет с тобою нужно быть наедине,

чтобы понять, что скрыто

за взглядом, что окрестность

приравнивает к полному дерьму,

за каждым жестом, за гримасою, за вкусом

поцелуя, за твоими

нежданными слезами, текущими, скорей, как дождь,

чем проявление обиды или грусти. Мне

нужно быть с тобой. Но ты теряешься в ночном водовороте,

махнув рукою на прощанье . чаще,

чем появляешься. Гораздо чаще. Осень чувств,

моя любовь бесплодна.



ПСАЛОМ САДОВОГО КОЛЬЦА: ДОЖДИ И СЛЕЗЫ





                                 Bye-bye life, bye-bye happiness,

                                 hello loneliness, I feel I'm gonna die.

                                (Simon & Garfunkel

                                 & Bob Foss & his Joe Gideon

                                 & others)





Как мне найти тебя среди дождя,

найти тебя среди рассветов, средь

молота и наковальни города, в плавильне дней?

Как мне дойти до тихих улиц, где

бытуешь в перерывах ты

между учебой, домом и друзьями? Как слова

ткут жизни гобелен, сплетая воедино нити зла, любви и боли, так и я

выстраиваю собственную схему станций

метро и адресов, местечек, мест, где ты бываешь. Без меня. Возможно,

без мысли обо мне. О, как мне горько! Но,

впрочем, это не так страшно

в сравненье с пустотой, которую зальют

дожди и слезы. Эта ночь . не более чем ночь, но этой ночью

я понял, как я много потерял тебя теряя. Небо

контрастно выделяет кроны 

деревьев, будто

обработанных запретным дустом, и

кривыми пальцами схвативших край небес и ночи .

в блеске капель дождевых и свете города, что заливает

кроваво-бледным горизонт между ближайших зданий.

В эту ночь

я промыслом божественным живу, однако

мне не хватает воли, чтобы жить,

чтоб чувствовать очередное

мгновение в отсутствии тебя. Мне не хватает, говоря короче,

тебя. Всем остальным я переполнен. Я не в силах

не мокнуть под дождем, не быть в ночи вне мрака и

не любить тебя.

Троллейбуса не видно. Видно, ливень

коротким замыканием остановил движение, как и

замкнул, теперь уж на себе,

электростимулятор сердца моего. О, длань небесная, Господь,

внемли словам моим, пусть, наконец,

придет троллейбус! (Монолог

подслушан был на остановке, на

Садовой-Самотечной, где

его бубнивший ожидал "десятку" или "Б". Или, возможно, да,

кто его знает, стесняюсь и сказать . "сорок седьмой".

А это, как известно всем, вообще

не лезет ни в какие рамки. Больше

нам нечего добавить. Вс§.)