*      *     *
Тени сущего, небылого,
только слово горчит и тает,
за чертой городского облома
вечность мается с вычитаньем
Над кладбищем ветер, и нищим
все труднее вином согреться,
каждый воин о счастье свищет,
каждый волен выдумывать детство.
Каждый волен выдумывать действо,
сочинять об эпохе басни,
ты мне скажешь, что это дерзость
перед Богом - надежда на счастье.
Соучастие, вех сплетение,
быт, распластанный на иконе,
за окном прозрачные тени,
и ребенок болеет корью.
Вот, бля, выдумал, сад идиллий,
но садовник набрался лиха
и стреляет не в меру дивно,
чтобы стало навеки тихо.
Кошки видят дома иначе,
чем хозяева, птицы строже
верят в песни, и шаг оплачен
только тем, что все подытожено.
Текст о музыке, текст о благе,
текст о вечности, о мгновенье,
электронике - не бумаге
адресовано стихотворенье.
Код двоится. Разряд и прочерк.
Мы устроены вряд ли сложнее,
чтоб коньяк пить холодной ночью,
нагло празднуя  лотерею.
Но отплевываясь люголем,
аспирином, барбитуратом,
только к выродкам, только к гоям,
соглядатаям виноватым
отступить есть надежда. Каюсь,
карты спутаны, местность в тумане,
и мы заняты пустяками,
богохульники, басурмане.



Рецидив.

Переиначивая слова,
путник, милый, бесправный,
где твоя голова,
неужели оставшийся прав, и
город заснул без тебя
спокойный, веский,
о победах трубя
в развевающиеся занавески.
Колокол бьется вдали,
нищих не привлекая,
им нравится голос земли,
оханье, придыханье.
На коленях ползти,
идолу - жертву, жертву! -
это стадо пасти
следует огненным жезлом.
Каешься? Вот те раз.
Кажется не ожидали.
Ведь тебе, пидарас,
открывались такие дали,
ты нас манил, теребил,
иначил,  спаривал, трогал,
а теперь, как дебил,
трясешься перед дорогой.
Где твой прочный каркас -
шея, спина и яйца,
неужели для нас -
только тухлые яства.
Победа - за сто рублей,
звук долби стерео, значит,
и никаких соплей,
и никогда иначе.

Каешься? Молодец.
Что? Слишком много женщин.
Сумеешь пасти овец
моим пылающим жезлом,
сумеешь гнать их бичом,
сможешь травить их серой...
Нет, вестник здесь ни при чем,
ты говоришь с Люцифером.
Я тоже нес ясный свет,
я тоже радел о свободе
и рвался прочь из тенет
тебя, правдолюбца, вроде,
и презирая стыд
на ветру в Гималаях
я танцевал с Лиллит
под звуки волчьего лая.
Эй, куда ты, за ним!
нет для тебя пощады,
в городе ты гоним,
так что веди мое стадо,
Первосвященник закон
блюдет, как умеет законник,
ненависть их - на кон!
Выиграть, вырвать с корнем.
Пусть требуют, пусть поют
норме песню святую,
пусть берегут уют
и будущего взыскуют.

Им неизвестно, сколь
мои они чада,
вот тебе жезл, изволь,
паси это стадо.


	*    *    *
"Мы как-то странно здесь пересеклись"...
			А.Р.

Никому не скажу, что люблю,
как умею - так ворожу,
и язык на замке, и слог
будет сбивчивым на вираже,
одиночество - крест и крюк
по дороге, где правит крик,
где стихи всегда - между строк,
где бессмертие - солнечный блик,
смерть - надежный и верный урок.
Обмануться успел. Тебе
я кричу через город ночной
о возможностях, о судьбе,
об отчаянье быть со мной.
Виноват, что хотел идти
много дальше, чем сам умел,
что тоска моя - взаперти,
и крошатся слова как мел.
Разъедает мозг вещество
предназначенное ублажить,
и эффект - суррогат того,
чем так славно и сладко жить.


Расплатится. Сполна. Спьяна
рассчитаться за дым и даль,
как несла на спине волна,
как баюкала пастораль.
Рифмоплет, что умеет он,
окончанья собрать в кулак,
из молчанья выдавить стон
и услышать, что сам дурак.
Так с небес разлетится весть,
что окончена наша часть,
если ты остаешься здесь,
если мне остается упасть
средь заснеженных русских сердец
на веселый январский снег,
через тысячу слов наконец
завершится двадцатый век.
Век побега, век - зверолов,
век - надсад, площадной надрыв,
век сметающий пыль с углов,
разбухающий, как прорыв.
Переносица, перерасчет,
и со лба только складок бег,
я не знаю, где спит мой черт
и кто тянет меня наверх.
Я не знаю. Я все сказал.
Наша память надежд верней.
Пусть полночный калужский вокзал
взялся сматывать ленту дней,
пусть мой взгляд ошалев - в окно
будет шарить на дне судьбы,
мы насмешливы все равно,
мы отчаянны и грубы.
Глупо милой тебя называть,
ревновать к непрожитым дням,
это только слова, слова,
они слишком послушны нам,
они спят на плече моем,
они спят у тебя на руке,
они кошкой прокрались в дом
и не стынут на сквозняке,
и похрустывая на зубах,
в междометиях зная толк,
они метят меж глаз и в пах -
человек человеку волк.
Никогда не скажу, что люблю,
как умею, так ворожу,
и повадку лисью твою
с легкой горечью отслежу...
наших споров сребристая взвесь
поднимается с дымом ввысь,
славно все ж, что мы встретились здесь,
странным образом пересеклись...


   *    *    *
Одиночество, умолчание,
ветер, осмеянный и бесплодный,
хохоток серой карлицы за плечами,
отчаявшейся умереть свободной.
Кто ты, спросят священника за молитвой,
с кем ты, спросят хозяина после драки,
плащ-подорожник, и слезы вытри,
вслед тебе воют во мглу собаки.
Пусть! Но блуждая, храни измену,
воздух отмерен на три прихлопа,
сон бьется в голову, выстрел - в стену,
все меньше времени до потопа.






Короткое послание.
			Н.К.

Перестаралась. Память пресной
игрушкой стала. Частью тела
необязательной, прелестной,
досадной. Все, как ты хотела.
Вино скисает. Вечер длится.
Никак не завершится ночью.
Не очевидца, не сновидца,
простого смертного. Средь прочих.
Змей держит хвост в зубастой пасти.
В кольце - уверенность и сила.
И, если б дело шло о власти,
ты б победила. Победила.


      *    *    *
Итак, перечень, итог. В итоге
вероятней всего кальян, арабская музыка
и седые мужчины. Один из них скажет: перечень,
тебе всегда чего-нибудь, да недостанет -
любви, признания, гарантированного бессмертия, -
бледный, почти прозрачный, глаза на выкате,
игрушка шайтана, песни песка в пустыне,
тридцать долларов до Бейрута,
Тегерана, Йерусалима,
Мекки, Аддис-Абебы, Каира и Эр-Рияда...
Стремишься, милый? -
случайной славе еще недавно нравились твои повадки,
но куда тебе двигать? где твой город? 
где твои триста сестер и братьев?
никогда и ни с кем ты не случишься дома,
цитата о неправильной жизни, иллюстрация к нарушению заповеди
пример школьной учительницы с отвислым задом.
Несловоохотливый дервиш, толкуя суру "корова",
представит все это в двух-трех ненавязчивых позах,
в танце, - как сказал бы Гурджиев, - господи, неужели в танце...
Тебе нравится, как поют муэдзины, 
тебе нравилось, как они пели 
тому назад нерешенная участь,
несыгранная партия, наваждение...
Проснись, в арабской курильне
тебе подсыпали зелье в кофе.



   *    *    *
какие страхи? эпохи крохи
в цветных рубахах рубаки-пророки
были-пивали яблочный дым
что ни убили - дай дело другим
карандашное варенье
типографское вранье
своенравен современник
хочет жизни, е-мое
я любил паскуду-славу
к небу  посуху летел
я отраву семиглаву
на лету крошить умел
но ушли те времена
я не знаю - на хрена
была власть ублюдочна
стала смерть сильна
Люди олухи враги
танки пьянки пироги
поступили на постой
две шарманки в дом пустой
в доме окна выбиты
а не люди выбриты
глупо дело верить в свет
но иначе смысла нет
веселиться ревновать
на груди рубаху
всем живущим исполать
настилать на плаху


*    *    *

                         А.Р.

Самоедство для афериста,
казнокрада и воролюба,
только звезды мерцают чисто,
только очи сияют грубо.
Виноват, коль улыбку пряча,
занимаюсь своей потравой,
покровительница - удача
нас одарит веселой славой,
покровительница - приблуда,
где ты зимы навылет блуждала,
для роскошнозыбкого чуда
уготовив нежное жало.



Философские песенки.		

1. Я имею четыре локтя на вырост,
бедный выкрест, слишком глубокий вырез,
по причине отсутствия у власти всяких приличий
вычтем бессмертие, обналичим.

Хохочи последним - сломаешь шею,
что ты успеешь, плотник, в каких океанах
плавала рыба, плакала лотерея,
спьяну ли выстрелил Иванов, желавший в нирвану.

Его патриарх уговаривал: убей, мол, Будду,
он отвечал: не буду, не слишком печать покоя,
переговоры по рации, рацио, мать их, простуда,
и пенять безрассудно на плащ с кровавым подбоем.

Итак, по пуле на брата, итог - по дуле на бога,
Лукреция пешедралом шлепает по заливу,
мельница нутряная перемелет любого
до следующего года 
в глумящемся Иерусалиме.

2.  Фуко изрек: я вещь среди вещей,
вотще не существует оправданий,
и ну их на хуй, проще ешь и пей
и пробирайся к самости задами.

Самоса - совесть, Витгенштейн - ярлык,
элегия, элозиум, эпоха,
Эйнштейн велик и Эйзенштейн велик,
курлык, курлык, и никакого бога

не надобно. Песок, часы, земля,
трава, совок, труба хрипит. Заело.
Пылают конопляные поля
и преет разложившееся тело.

Подагра, нет, проказа, нет, приказ,
кузнечик в кузнице и свистопляс в азарте,
история придумана для нас,
как течка для котов, вопящих в марте.

Я помню о снегах минувших лет,
о рифмоплетах, ждавших идеала,
когда седлаю свой велосипед
крутить педали в сторону привала.