Андрей Полонский
ТО, ЧТО ВСПОМИНАЕТСЯ
(Из стихов первой половины 90-х годов)
* * *
Который раз расхожие печали
и тщательные поиски виновных...
Кто спит один? кто говорит ночами?
кто ищет письма? кто ее любовник?
Куда уходит поезд- в Рим, в Равенну,
в Родезию, где Смита свергли черные?...
Ах, грек - чебрек, ищи свою Елену,
а нам войны не надо, мы ученые.
* * *
Холодает, то есть
негде снять жилье,
лучше уж под поезд,
чем любить свое.
Песенка простая
тает на губах:
что ж ты до Китая
не дошел, слабак?
* * *
Неплохо жить идеями,
не хуже- без идей,
мы десять лет балдели,
почти семьсот недель.
Мы все баланду квасили
и хавали балык,
а кто-то вышел в классики,
стал подлинно велик.
Он ел с утра овсяную,
а в полдень геркулес,
он не смотрел на всякую
и между ног не лез.
Устойчивый, придирчивый,
надежней, чем главлит,
живет он припеваючи,
а мы- как Бог велит.
АНГЛИЦИЗМЫ
Ни записи я не оставлю,
смерть пережить- смешная честь,
ой, ай, поймались на ай лав ю,
слова мертвы, звенят, как жесть.
А мне ласкать затылок, шею,
а мне коснуться этих губ,
я умираю, я дурею,
я верю в то, что вери гуд.
Ты не какая-то любая,
но я, увы, совсем не тот,
и от привычного гуд бая
опять под ложечкой сосет
ВОСЕМЬ СТРОК
Что может быть нежней, чем это тело,
Восток души?
И губы выдохнут: я так тебя хотела, -
в ночной тиши.
Что может быть острей, чем это жало,
закат ума?
И губы выдохнут: я так тебя желала,
пусти, сама.
СЕМИСТИШИЯ
1. Жизнь - дым и пепел, пустяки,
но что встает за этим? - слякоть,
твои случайные грехи,
потребность есть, желанье плакать,
отлов ненужного в письме,
бессмертье, данное как право,
тьма при дверях, ночник во тьме...
2. Я знаю, что я позабыл
смешные, нежные обличья,
бессменный юношеский пыл,
готовность ввысь, дыханье птичье,
зато я чувствую ступни,
когда согреет их усталость.
Судьба, листающая дни...
* * *
Воспоминаний странен свет.
Неокончательных побед
теперь видны несовершенства.
Вином обласкан, и согрет
в смешном заливчике блаженства.
Хозяин заведенья- грек.
Его супружница- татарка.
Ее полу прикрытых век
не вспоминаю. Было жарко:
лимон давали с коньяком,
и рыба полагалась к пиву,
и мы с друзьями под хмельком
ходили в лодке по заливу.
Ночник. А может быть луна.
Дурак. Но может быть удачлив.
Всего важнее ног длина,
когда плевать на то, что дальше.
Теперь совсем не все равно.
Гоненье было на вино
и вырубили виноградник,
играл албанец на зурне,
летел на вороном коне
вкусивший меры третий всадник.
ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ
1. Слишком быстро бегут облака,
слишком часто случаются ссоры,
подступает под горло тоска,
что обычно в долинах Мордора.
Обозначен серьезный урон,
все надежды случались некстати,
слух прошел: побежден Саурон,
посмешил нас английский писатель.
2. Кустарна радость: наспех, наобум,
вчера был шум, а нынче только мусор,
да я и сам теперь тяжелодум,
не брат, а лишний груз веселым музам.
Кто мне нашептывал, что молодость права,
слукавил, шут, быть посему и точка.
Но вот итог: кружится голова,
кружится голова, кренится строчка.
Богооставленности сладкий холодок
сперва пьянит, потом сжимает горло,
ступайте все, я с вами не ходок,
ночь надо мной свои крыла простерла.
3. День за днем,
эпоха сменяет эпоху,
политики сладко брешут,
что все у нас впереди,
ну что ж с того?
кто безгрешен,
опять зарядили дожди,
опять обмануться, запнуться,
как будто бы навсегда
дешевая чашка, с трещиной блюдце,
по щиколотки вода.
Но выходит по книгам: должно приключиться худое,
из газеты вычитывать стоит признаки близкой развязки,
и худой проповедник лицо искривил молодое,
он похож на Кощея, те же угрозы и ласки.
ДОЧИТАВ ЛИМОНОВА. МОСКВА
Ладно. Автор закончил, и мы остаемся теперь
в нашем воздухе кислом, сомлевшими от потерь,
девяностые годы, бля буду, последний приют.
Да, мне нравится время. Обидно, часы отстают.
Но как хочется жить, пусть опять продираясь сквозь грязь,
сквозь автобусный гвалт просочиться пытаясь, дымясь
от любви к папиросе, дающей скользящую спесь,
от любви к папиросе, в надежде на праздник успеть.
Но наркотики есть возле Рижского. Там Ришелье
собирает гвардейцев, которые гибнут в тепле
распродаж и обносков, нестиранных вечность кальсон,
чтоб в тумане фабричном расслышать последний клаксон.
Коренные просчеты сгубили весь мир на корню,
девок нежных до черта, их список похож на меню,
куда выбрался- рань, и зачем- ты попробуй, спроси,
философская рвань никогда не поймает такси.
Начинающий время жевать, доживать бутерброд,
забывает- плевать, что когда-нибудь время пройдет,
знай, тоску убивать, забивая козла на ветру,
этот промысел умер, и я неизбежно умру.
У шашлычных веселые типы, набравшись пивка,
рассуждают до хрипа о лучших сортах коньяка.
Ладно, автор закончил, а мы остаемся пока...
ВРЕМЯ
Полтора десятка- от силы- Олимпиад,
две сотни любовниц, границы, куда велят,
туда и поедешь, не сыщешь брешь
в защите противника, то, что дают, то и ешь.
Аспирин по праздникам, когда можно глазеть в потолок
и думать о черте, который готовит плеть, и этот день недалек,
и думать о Боге, который играет на небесах
в свою дармовую вечность. И как не попасть впросак.
Впрочем, можно с любовью двигаться в сторону никуда,
постигать языком и губами полуночные города,
робость испытывать чаще, чем предписывается уставом,
и с тем, что жизнь- это счастье, согласиться устало.
КРИЗИС
(Вещь января 1992 года)
Балаган. Воскресают тени,
обозначив урон- итог.
Из неясностей и радений
возникает библейский слог.
А внизу остаются рощи,
остывающие города,
нет на свете науки проще
изучения навсегда.
Потому-то нам смерть и люба,
что готовит надежный гроб,
не целует, как девка, в губы,
а как мать- поцелует в лоб.
Кто хранитель и кто расстратчик,
кто любовник и кто изгой,
неизбежно сыграет в ящик
и надежду возьмет с собой.
По ночному проспекту тени,
возникают они на ходу,
да, я помню вино наваждений,
не зовите меня- иду,
ибо стон поколений слышен,
исчерпалась надежда на
здесь спасение, а не свыше...
Висьнет жалобная луна,
висьнет жалоба на полотенце,
искривила улыбка рот,
и, обкусывая заусенцы,
собирается смерть в поход.
На обильную жатву старухи
есть нахлебники и купцы,
не дается, паскуда, в руки,
покорятся ей гордецы,
покорители царств и чисел,
властелины своих основ,
не писавшие горьких писем,
не слагавшие звонких строф.
Тени к ним подкрадутся вкрадчиво,
тени их возьмут на испуг,
то, что только вдали маячило,
обозначится сразу и вдруг.
Они слишком надежно ступали
по земле, а земля мертва,
смерть шатается, как слепая,
ей дано убивать слова.
Ни влюбленных не будет, ни жадных,
ни фонарщиков, ни фонарей,
рукоплещет обильной жатве
свора нищих и упырей.
Оживают проклятые тени,
засыпает предвечная боль,
и в предверии преображенья
только час нам оставлен с тобой.
Говорят, есть любовь иная,
есть обители за рекой,
есть взыскующие Синая,
есть упившиеся тоской.
Только доля их- провожая,
нас ни словом не попрекнуть,
все, мы кажется отъезжаем,
время кончилось, добрый путь.
Что за жизнь под настольном лампой?!
Так пространство пошло вразнос.
Что задумывалось за рампой,
воплотится теперь всерьез.
ДУЙ В ДУДУ
Совсем времени мало, совсем мало времени, сны
назойливы, скоро уйду я в пространство без сна,
и смешно повторять, что не хватает мне тишины,
если ждет настоящая тишина,
и подумать стоит, зачем все так любят бывать одни,
когда одиночество ждет потом,
так и проходят дни,
проходят дни и пустеет дом.
Собака скулит, с ней забыли вчера погулять,
экран телевизора дрожит в темноте, как свеча,
свеча супротивника, Аввакум бы заметил нам- римская блядь,
но я люблю свое время и ругаю его сгоряча.
Торговля мыслью и плотью не так уж дурна, как порой
хочется ее заклеймить, все дышит спермой и потом,
удачей, шепотом шелка, красной икрой,
ассигнациями, стартующим самолетом.
Бензина и страсти привкус куда хорош,
собаку забыли вывести, и она скулит,
а телевизор доносит тебе домой вселенских галдеж,
так что крепись, куда ты уйдешь, пиит.
От пафоса лишних слов раскалывается голова,
иной воздевает руки и взывает к суду,
твое, виршеплет, занятьице- собирать слова,
собирай их, охальник, и дуй в дуду.
Дуй в дуду своей страсти, не жалей ее, не жалей,
если губы от крови лукавы и цвет их ал.
Не твоя собачья забота, что станет с душой твоей,
но в рай отправится каждый, кого ты поцеловал.
ПОМНИ О СМЕРТИ
У смерти есть своя страна,
где металлически звенят
глаголы, числа, имена,
и сумрак, воцарившись над
проулками дает уют.
И только призраки поют.
Мир этот хрупок: выдох, вдох
корежат призрак. Даже звук
меняет очертанье. Строг
патруль, захватывает дух,
когда оттуда смотришь вниз,
на землю, где мы родились.
Тоска по форме дух влечет,
а мы по вечности тоскуем,
но на признание в любви
там не ответят поцелуем.
Желанье действовать пьянит,
а нежность вызывает стыд.
ПАМЯТИ ЛЕНЫ ГОРЧАКОВОЙ
Сначала убийство, потом в бистро,
как у буддиста, но немного старо,
ходила по улицам девочка - вурдалак,
на куриных лапках, о двух крылах.
Ходила по улицам, заходила в метро,
немного сутулилась, но и это старо,
лицо белей лампы, глаза как сажа,
получилась нежить или хуже даже.
Паренек прохожий, увези меня туда,
где теплые страны, с фонтанами города...
Смешно говорить, что нет таких мест
на тысячи верст, на тысячи лет окрест.
ОТЪЕЗЖАЮЩИМ
У времени свои законы,
у времени своя икота,
от Нерчинска до Оклахомы,
от Красноярска до Дакоты.
А в Катманду есть остановка,
где остается жить автобус,
там затихает жизнь неловко,
и ни к чему уже антабус.
Там отдающиеся Будде
красотки мокнут под дождем,
но убиваться мы не будем,
и даже здесь не пропадем.
* * *
1.
Грезы: соратник и скрипка,
бухта, корабль, песок,
где-то таится ошибка,
что вызывает восторг.
В нашей науке нехитрой
перечень славных побед,
серые крупные титры,
а продолжения нет.
Только холодные ночи,
крепко заваренный чай,
девка, которая очень,
кончит и сразу "прощай"-
прочь в Лихославль и Калугу,
прочь в Красноярск и Торжок,
прочь сквозь ноябрь и вьюгу,
через пространство прыжок,
через пространство простуды,
страха, соблазна, стыда,
что вы глядите, паскуды,
как я отсюда айда?!
2.
Ладно опять без поклажи,
ладно с глумливой тоской,
был бы покой- я бы даже
с радостью выбрал покой,
славно легко и спокойно
речь с расстановкой вести,
но на дорогах окольных
слово не слишком в чести,
вспомни морозные ночи,
крепко заваренный чай,
время пост-коитус (впрочем
так обозначим печаль),
как ледянящая влага
в черное дышит окно,
быстро желтеет бумага-
все ей стерпеть суждено,
греет в зубах сигарета,
обозначая уют,
если ты выберешь это-
здесь же тебя засмеют.
3.
Я никому не позволю
тело и душу пасти,
выберу скучную волю,
участь сжимая в горсти,
чтоб бесполезные встречи
длить под дурное вино,
ибо утешится нечем,
кроме как старым кино,
где на экране- рыдаю!
всадник на белом коне
едет убить негодяя,
чтобы вернуться к жене.
НАКАНУНЕ ОТЪЕЗДА В ПИТЕР
Еще раз увидеть город,
столь нелюбимый мною,
снег мокрый, поднятый воротник,
мосты на дыбы, шаги.
Привыкнув к своей азиатской
столице, опять этих улиц
вдохнуть расчерченный воздух,
увидеть и захлебнуться.
Кроме того, что кроме
меня туда явятся тени
спутниц, чьи лица стерлись,
стихотворцев, сновидцев,
с которыми мы гуляли,
случалось и против ветра,
мяли местные папиросы,
плевали в небо.
* * *
Источник моих заблуждений- текущий день,
разнообразный город, где смысла нет
повторять постоянно, что каждый представляет собой мишень
и заслоняет свет.
Так куда же деваться? Прогулки, проулки, прок
от истин сомнительный, но от откровений запах
характерный.
И все меньше манит к себе Восток,
что, впрочем, не делает ближе Запад.
* * *
1.
Неизвестно, кому это дано и что оно сулит, созерцание,
ты случайный мой спутник, я твой спутник случайный,
через несколько лет все будет проще- материя, материк,
потом оттепель, чай и бесконечные разговоры на кухне,
если, разумеется, меня не отпоют до тех пор
монахи, читающие по лицам.
2.
Я надеялся быть Богу угодным,
но при столкновении с внешним миром
оказался кантуженным и застыл
в юности.
Наверное это удел многих,
так и не сумевших расстаться
с пристрастием к расписанию
поездов, отходящих на восток с московских вокзалов.
3.
Поскольку ночь чаще время сна, чем время любви,
собираются ангелы, чтобы встретить как надо того, кто уже не проснется,
и, наверное, у них имеется архетип водки,
так как блаженный Августин говорил,
что не существует здесь удовольствий, которых не было бы и в раю.
|
 |
 
 |
|
|
|
|
