Русская интеллигенция:
Эволюция и самоопределение.
 



in inglish

   

(Эта простейшая, весьма незамысловатая

по сути лекция была прочитана год назад

группе американских студентов -

отсюда и наличие ее перевода

на английский, который, может быть,

еще кому-то пригодится, и некоторая

утрированость ряда понятий и примеров)



   	Прежде чем начать разговор о русской 

интеллигенции, надо объяснить само слово. Это очень 

непросто. На самом деле, понятие интеллигенции - чисто 

русское понятие, и его смысл в разные моменты русской 

истории был разным. Вот и сейчас, в современный 

исторический момент, это слово вновь наполняется 

новым значением. Таким образом, попытавшись в двух 

словах рассмотреть историю этого термина, мы 

вплотную подойдем к теме нашего разговора. 

   	Но должен предупредить вас, что определения и 

оценки, которые я буду давать, ни в коем случае не 

нужно принимать как окончательную истину. 

Интеллигенция - ускользающее понятие, и оно 

становится ясным только тогда, когда его употребляет 

не-интеллектуал. Когда об интеллигенции говорит 

рабочий или правительственный чиновник, смысл этого 

слова всегда ясен - вернее, ясно, что они имеют в виду. 

Когда же об интеллигенции в России говорит человек 

интеллектуального труда, все становится очень сложно. 

Вообще, это слово редко употребляется в кругу 

интеллектуалов, и уж совсем единицы из них сами себя 

называют  сегодня "интеллигентами". Почему? Потому, 

что это слово придумано не интеллектуалами. Оно 

придумано для того, чтобы как-то назвать 

нехарактерных, необычных, когда-то даже 

противоестественных для русского общества людей. 

Однако разве все необычные люди необычны на одно 

лицо? Именно потому оценки, даваемые интеллигенции, 

весьма противоречивы: от "лучших представителей 

нации" до "источника всех бед России". Но поскольку 

нам все-таки нужна некоторая определенность, 

рассмотрим это понятие с внешней стороны - например, 

в смысле социального статуса и роли интеллигенции.

   	Итак, слово "интеллигенция" появилось в конце 

19 века, и означало тогда примерно то же, что 

обозначает его английский синоним: работники 

интеллектуального труда. Возникает вопрос - разве до 19 

века в России не существовало ученых, писателей - то 

есть людей, занимающихся интеллектуальным трудом? 

Разумеется, они существовали. Но дело в том, что 

интеллектуальный труд очень редко мог служить 

источником заработка, и потому эти люди не 

выделялись властями в отдельную социальную 

категорию. Даже в начале 19 века, например, труд 

литератора считался совершенно бескорыстной работой, 

которая может принести славу - но никак не деньги. 

Первым, кто попытался жить в России на доход от 

издания своих сочинений, был Пушкин - но даже ему, 

при фантастической прижизненной славе, это удавалось 

с трудом. Интеллектуальный труд зачастую был уделом 

аристократов и монахов. Однако к концу века ситуация 

полностью изменилась, поскольку одновременно с 

буржуазией в России появилось множество неплохо 

образованных выходцев из среднего класса, желавших 

заниматься наукой, искусствами, журналистикой. Они 

жили исключительно на доходы от этой деятельности - 

их и назвали термином "интеллигенция".

   	Все эти люди зачастую были далеки как от 

рабочих и крестьян, так и от правящих кругов. Они 

составили новую социальную группу - и отношения этой 

группы с властями и государством еще только 

формировались. Возможно, если бы интеллигенция и 

российская власть нашли в те времена какую-либо 

объединяющую их идею, смогли бы дружественно 

отнестись друг к другу, особое звучание слова 

"интеллигенция" (да и само это слово) нас бы так не 

занимало. Но случилось иначе: по воле истории новая 

социальная группа оказалась рассадником идей, 

губительных для российской государственности, в 

частности - материализма и марксизма.

   

   Российская буржуазия тогда была еще слишком 

слаба, чтобы играть существенную роль в управлении 

государством и влиять на судьбы интеллигенции. А 

власти и аристократия в дореволюционной России в 

целом воспринимали интеллигентов как неких 

облагороженных варваров. К примеру, аристократы 

предпочитали среди писателей выходца из дворянской 

семьи, обеспеченного доходами от фамильного имения 

Тургенева и почти игнорировали Достоевского. С 

другой стороны, для рабочих и крестьян умственный 

труд вообще был синонимом безделия, игры, вполне 

естественной для аристократов. Им казалось странным, 

что за такую ерунду, вроде книг или химических опытов, 

можно получать деньги. И там, и тут слово 

"интеллигенция" употреблялось с легкой усмешкой.  

Интеллигенция очень остро чувствовала это всеобщее 

пренебрежение. Именно отсюда и возник особый круг 

идей, особое мировоззрение, свойственное именно для 

российского интеллигента. Это, если угодно, ощущение 

невостребованности и ущемленное самолюбие 

интеллектуала, который хочет доказать всем свою 

значимость, способность изменить мир к лучшему. Но 

доказывать некому - потому что никто к нему не 

относится всерьез.

   	До сих пор любимый (и, вероятно, самый 

мучительный) вопрос, который задает очень пьяный, 

потерявший над собой контроль интеллигент своему 

собеседнику - "ты меня уважаешь?" Этот вопрос в 

сущности и определил всю судьбу русской 

интеллигенции. Она навеки обиделась на существующую 

при ее жизни власть. Не находя уважения со стороны 

властей и аристократии, интеллигенты обратились к 

народу. Это было естественно, потому что цель 

освобождения народа от плохой власти всегда кажется 

очень важной и благородной. Идеи социальной 

справедливости, в ту эпоху получившие обоснование в 

марксизме, стали визитной карточкой русского 

интеллигента. И, в то же время, было бы неверно 

утверждать, будто интеллигенция боролась с властью. 

Нет, интеллигенция всегда только находилась в 

оппозиции, в состоянии недовольства властью, и когда у 

нее была такая возможность - передавала это 

недовольство другим слоям населения. Мораль 

интеллигенции зачастую не позволяла ей совершать 

антигуманных поступков (а любая революционная 

борьба требует крови), но та же мораль вполне 

позволяла подталкивать к таким поступкам других 

людей.  Так в России  возникло революционное 

движение - и всем известно, чем оно закончилось.

   	Но и со стороны простых людей, рабочих и 

крестьян, интеллигенция не получила никакого 

уважения. Пролетариям были совершенно непонятны 

интересы, которые отстаивала для себя в революции 

интеллигенция, непонятны ее выгоды. Сами 

интеллигенты, вполне искренне объяснявшие свое 

участие в революции возвышенными идеями и 

состраданием к простому народу, тоже затруднялись 

определить собственную выгоду, свой доход от нее. Не 

могли же они сказать - "мы хотели, чтобы нас уважали, 

чтобы к нам относились серьезно!". 

   	Это, конечно, очень печально - но во все времена в 

обществе уважают лишь тех людей, которые сумели 

достичь своей цели и вызывают зависть. Интеллигенция 

с самого начала, отказавшись принимать существующий 

порядок вещей,  отказалась и от собственного успеха, 

провозгласив главной жизненной целью жертвенность, 

служение интересам других людей. Это очень красивые 

формулы - но пригодны ли они для целого класса? 

Скорее, это формула для единиц, почти для святых, и 

она не провозглашается в полный голос. Любая 

созидательная работа не столь заметна, как разрушение, 

и - увы - всегда производится не социальными группами, 

а отдельными людьми,  принадлежность которых к этой 

группе является довольно случайным фактом. 

Несомненно, такие люди в русской интеллигенции тоже 

всегда были - учителя, врачи, ученые, преданные своему 

делу и  не ждущие никакой награды за свой труд. Они 

составили оправдание и славу русской интеллигенции. 

Но они действительно пользовались уважением, они не 

чувствовали себя невостребованными - так что основной 

вопрос русской интеллигенции перед ними не стоял. 

   В массе же своей интеллигенты, участвовавшие в 

революции - недоучившиеся студенты, второстепенные 

ученые, неудачливые журналисты, уважать которых 

действительно было не за что - так или иначе желали за 

свое самоотречение получить моральную компенсацию - 

славу, признание, уважение. Для новой, большевистской 

власти это было очевидно (поскольку сами ее 

представители вышли из худшего круга интеллигенции, 

и сумели реализовать свои комплексы в смысле "ты меня 

уважаешь?") - и большевики отнеслись к интеллигентам 

с еще большим презрением, нежели старая власть и 

аристократия. Бывший интеллигент Владимир Ленин 

писал: "интеллигенция считает, что она - соль земли 

(как бы это перевести каким-нибудь 

подходящим выражением) - на 

самом деле она не соль земли, а говно! "

(ну, это просто) .  В то же время  

интеллигенция, воспитанная на идеях служения 

социальной справедливости, представляла для новой, 

еще более несправедливой власти такую же опасность, 

как и для старой. И начались репрессии.

   	Естественно, что в первую очередь большевики  

постарались уничтожить лучшую часть интеллигенции, 

людей, искренне и бескорыстно желавших творить 

добро. Такие люди могли  вызвать симпатию народа, 

подорвать авторитет властей. Но и все прочие 

интеллигенты вызывали настороженное отношение: они 

были способны вновь потребовать серьезного 

отношения к себе, могли встать в оппозицию к власти - а 

для большевиков любая политическая оппозиция была 

гибельна. Именно потому новая власть поставила себе 

цель - уничтожить всю старую и создать новую, 

советскую интеллигенцию, лояльную к существующему 

строю. В первые годы советской власти слово 

"интеллигенция" было почти ругательством, и стало 

употребляться без негативного оттенка лишь в 

пятидесятые годы, когда, по мнению властей, им удалось 

с помощью лагерей и пропаганды добиться нужного 

селекционного результата.

   	Результат действительно был достигнут - но он 

оказался очень ненадежным. Новая интеллигенция, 

созданная советской властью частью из старой, 

дореволюционной, частью - из рабочих и крестьян, 

окончивших институты, могла быть определена одним 

словом - конформисты.  Это были люди, которые 

понимали или догадывались, что в их родном 

государстве не все в порядке, но боялись говорить об 

этом. Большая часть жизни таких людей, даже если они 

желали создать что-то новое, принести обществу 

реальную пользу, тратилась на обеспечение собственной 

безопасности, чтобы никто не смог упрекнуть их в 

инакомыслии. В конечном итоге, к семидесятым годам, 

уцелевшая интеллигенция совершенно примирилась с 

такой ситуацией, и в разговорах интеллигентов (чей труд 

всегда оплачивался гораздо беднее, нежели труд 

рабочих) возникло выражение: "вы делаете вид, что 

платите - мы делаем вид, что работаем". Впрочем, на 

закате коммунистической эпохи то же самое мог сказать 

почти весь советский народ.

   	Одним словом, на протяжении всей истории 

советского государства власти и интеллигенция 

испытывали взаимный страх. Этот страх ослабевал лишь 

дважды. В первый раз - во время второй мировой войны, 

в которой интеллигенция проявила себя самым  

блестящим образом. Интеллигенты, желавшие служить 

своей стране и народу, нашли трагический, но реальный 

повод для такого служения. Ученые и лаборанты, 

профессора и студенты, школьники из интеллигентных 

семей (как, например, поэт Булат Окуджава), 

добровольно записывались в армию и уходили на фронт. 

Большая часть этих людей погибла в первых же боях. 

Это было своеобразное, и очень короткое освобождение 

интеллигенции, когда она защищала интересы своей 

родины - и при этом не служила властям. 

   	Второе, более длительное и менее трагическое 

освобождение интеллигенции известно как "эпоха 

шестидесятых", или "оттепель". Это был первый, и 

единственный случай, когда интеллигенция попыталась 

сотрудничать с советской властью. После смерти 

Сталина Никита Хрущев сделал несколько шагов к 

либерализации общества, и интеллигенция увидела в 

этих шагах начало коренных реформ. Привыкшие к 

почти полувековому компромиссу с властью, 

интеллигенты искренне радовались изменению условий 

этого компромисса, они согласны были жить в 

государстве с той же социалистической идеологией - но 

без постоянной угрозы репрессий. Первые годы 

правления Хрущева усилили эти надежды: были 

выпущены из лагерей миллионы политических 

заключенных, публично разоблачены преступления 

Сталина, начали издаваться ранее запрещенные книги 

современных зарубежных авторов - таких, как 

Хэмингуэй, в прокате появились западные фильмы. 

Начиная с 1957 года в россии начался новый расцвет 

авангардного искусства, явилось множество необычных 

художников, поэтов, ученых. В течении нескольких лет 

целое поколение людей, родившихся перед войной и в 

первые послевоенные годы, могло без опасений 

знакомиться с западными культурными ценностями. 

Появилась новая русская литература, были напечатаны 

первые повести Солженицына. Это поколение и было 

названо позднее шестидесятниками. Энтузиазм, 

охвативший советскую молодежь того времени, вполне 

сопоставим с состоянием молодых людей в Европе и 

Америке середины шестидесятых годов. Россия на время 

приоткрыла свои границы - но только для культурного 

обмена. Экономика и политика Советского Союза 

оставались прежними, равно как и идеология. Молодые 

интеллигенты поначалу приветствовали Хрущева как 

реформатора, но вскоре обнаружили, что он лишь дал 

им более длинный поводок, который не собирался 

выпускать из рук. Их свобода оказалась мнимой. 

Печально известная служба КГБ продолжала свою 

работу, и каждый, кто переступал грань дозволенного 

свободомыслия, рисковал оказаться в тюрьме. В начале 

своего правления Хрущев был равнодушен к вопросам 

культуры и вообще не придавал значения 

интетеллигенции - именно этим и объяснялся его 

либерализм. Но когда студенты и молодая 

интеллигенция стали десятками тысяч собираться на 

стадионах, чтобы услышать выступления  не 

одобряемых властями поэтов (таких, как Евтушенко или 

Вознесенский), когда интеллектуалы стали 

в своих высказываниях по отношению к советской

влсасти заходить все дальше и дальше, Хрущев изменил свое 

отношение к интеллигенции. Он начал критиковать 

новые направления в искусстве, прекратил печатать 

иностранные книги, обвинил интеллигенцию в измене 

социалистическим ценностям. Кроме того, вскоре сам 

Хрущев лишился власти,  и его место заняли более 

серьезные коммунисты, полностью восстановившие 

прежний строй. Наступила эпоха разочарования. 

Многие антисоветски настроенные или просто 

свободолюбивые интеллигенты вынуждены были 

эмигрировать в Америку и Западную Европу, другие же 

(и таких было большинство) вновь пошли на 

компромисс с Советской властью и перестали публично 

обсуждать действия правительства. Но уже сложилось 

своеобразное сообщество, самодостаточный круг этих 

интеллигентов, у которых было свое, подпольное 

искусство, свои компании, обсуждающие политические 

проблемы. К таким кружкам принадлежало много ярких 

людей,  которым суждено было сыграть центральную 

роль в культуре и политике пост-советской эпохи. 

   

   Когда в 1987 году лидер КПСС Горбачев 

провозгласил в Советском Союзе начало реформ, 

названных партийными функционерами 

"перестройкой", советская интеллигенция, возможно, 

переживала новый, лучший период своего 

существования. Начало и середина восьмидесятых годов, 

время, когда все советское общество находилось в 

состоянии глубокой апатии, парадоксальным образом 

снимало для старой и новой интеллигенции наиболее 

мучительный вопрос - вопрос самоопределения по 

отношению к власти. Для многих, особенно для 

представителей новой интеллигенции, власть больше не 

казалась серьезной угрозой - поскольку к середине 

восьмидесятых годов репрессии против инакомыслящих 

(диссидентов) практически прекратились, по крайней 

мере - происходили довольно редко. Коммунистическая 

власть настолько запуталась в своих экономических и 

внешне-политических проблемах, что вновь перестала 

обращать на интеллигенцию серьезное внимание, 

перестала видеть в ней внутреннюю опасность для себя. 

В то же время идеологические ценности, которые 

представляла эта власть, уже казались архаичными и 

смешными не только для интеллигенции, но и для 

большей части общества. Жизнь в стране, где власть не 

уважает свой народ, а народ не уважает власть, для 

вечно обделенной уважением интеллигенции казалась 

более комфортной. Но многим уже было ясно, что 

приближается время разрушения существующего 

порядка вещей. И интеллигенция, по воле истории 

привыкшая в 20 веке быть агентом такого разрушения, 

вновь почувствовала свою социальную 

востребованность и значимость.

   	Это, конечно, не означает, будто интеллигенция в 

целом сознавала свою новую миссию. До того момента, 

пока Горбачев не объявил о начале реформ, 

интеллигенты в своем большинстве жили той же 

конформистской жизнью, что и в конце семидесятых 

годов. Они работали (или делали вид, что работают, 

поскольку обычно не видели никакого смысла в своем 

низкооплачиваемом  труде, и в интеллигентской среде 

всегда говорилось "ходить на работу" вместо 

"работать", "получать деньги" вместо "зарабатывать"). 

Они сидели в своих квартирах на маленьких тесных 

кухнях, заменявших им гостиные, и в закрытых кружках 

обсуждали власть, смеялись над ней, говорили о 

запрещенных книгах и фильмах, решали 

экзистенциальные вопросы. У них существовала своя, 

полу-подпольная культура, своя неофициальная 

живопись и музыка, даже свои издательства в виде 

ксероксов и печатных машинок - "самиздат".

   Но если молодая интеллигенция (студенты, 

научные сотрудники и т.п. в возрасте от 18 до30 лет), 

выросшая в годы идеологического кризиса, в целом 

относилась к существующему строю и власти (равно и к 

возможности их улучшения) вполне равнодушно, то 

интеллигенты старшего поколения, шестидесятники, 

многим из которых во времена правления Хрущева 

довелось пережить надежду на улучшение общества,  и 

даже сделать в тот период некоторую карьеру, теперь 

интересовались поведением властей всерьез. Именно 

поколению шестидесятников и выпало сыграть яркую 

роль в первой фазе социальных реформ - чтобы затем 

уйти со сцены или продолжить игру в новом качестве, 

перестав быть представителями интеллигенции. 

   Когда в 1986 году к власти в Советском Союзе 

пришел Горбачев, старшее поколение интеллигенции в 

целом сразу позитивно отреагировало на это событие. 

Даже задолго до первых реформаторских высказываний 

нового генерального секретаря КПСС  они 

почувствовали к нему симпатию - поскольку это был 

человек, близкий им по возрасту, и, следовательно, 

помнивший и понимавший  либеральные ценности, 

которые явились в Советском обществе в 60-х годах. Эти 

предчувствия оправдались - Горбачев, как и некогда 

Хрущев, не критикуя саму идею социализма,   начал 

либерализацию общества и объявил эпоху гласности. 

   Но с самого начала реформ старая 

интеллигенция поколения 60-х (то есть люди, которым 

было 40 лет и более) разделилась на две группы. Первая 

вела себя очень осторожно, и, помня о печальном конце  

хрущевской оттепели, воспринимала все происходящее 

скептически, стараясь наблюдать за событиями со 

стороны. Это были люди, полностью смирившиеся со 

своей невостребованностью, и даже сделавшие ее своим 

стилем жизни. Они настолько не доверяли 

правительству, что иногда видели в гласности 

глобальную провокацию, направленную на то, чтобы 

выявить всех инакомыслящих - а затем уничтожить. 

Вторая, более активная группа интеллигенции старшего 

поколения тотчас пошла на сотрудничество с новой 

властью и начала использовать все возможности, чтобы 

изменить идеологический климат в обществе. В 

основном это были те люди, кто к этому моменту все-

таки сумел отчасти реализовать свой талант и занимал 

более-менее заметное положение: известные писатели, 

журналисты, ученые. Их стараниями реформы в области 

культуры зашли гораздо дальше, чем изначально 

планировал Горбачев, и перекинулись в область 

политики и экономики.

   Эти интеллигенты, сотрудничавшие с новой 

властью, все яснее ощущали свою востребованность. 

Они чувствовали, что от них многое зависит - и вели 

себя осторожно, но в то же время постепенно 

осуществляли свою цель. Главным в этой цели было 

создание открытого общества, в котором бы 

инакомыслящие не боялись за свою жизнь. Другими 

словами, эти люди впервые за всю историю 

существования интеллигенции стали защищать свои 

собственные интересы - и защищать очень умело. 

Например, редактор газеты знал, какую предельно 

смелую статью, критикующую коммунистов, он может 

напечатать сегодня - и какую он сможет напечатать 

завтра. В конце концов эти интеллигенты становились 

политиками, и многие из них стали депутатами после 

первых свободных выборов в парламент. Другие, 

приобретя благодаря своим смелым выступлениям 

популярность, сумели сделать карьеру в науке или в 

искусстве. Наконец, кое-кто использовал свою 

популярность и связи для занятий бизнесом, иногда даже 

в сотрудничестве с криминальными структурами. Так 

или иначе, к 1991 году, к моменту крушения советской 

власти, все эти люди приобрели совершенно новый 

статус, и их уже нельзя было называть интеллигенцией. 

Сегодня многие из них работают в правительстве, 

возглавляют учреждения культуры, и даже пытаются 

баллотироваться на пост президента. Внутренне они 

продолжают идентифицировать себя с интеллигентами - 

однако это лишь воспоминание о прошлом, поскольку, 

обретя славу и положение в обществе, большинство 

никогда не согласятся добровольно променять все это на 

мнимую независимость, которую дает состояние 

невостребованности. Следует добавить, что именно эти 

люди, достигшие некоторого успеха - самые яркие и 

талантливые из всего поколения шестидесятников.

   Другая, и большая, пассивная часть старой 

интеллигенции поколения шестидесятников, так и 

осталась в состоянии невостребованности. Эти люди 

оправдывали свою пассивность сперва сомнениями в 

чистосердечных намерениях советской власти и 

Горбачева, а когда сама власть рухнула - продолжали 

сидеть на кухнях и осуждать корыстные интересы, 

которые, по их мнению, преследовали преуспевшие и 

активные люди из их среды. И, поскольку в России 

продолжался экономический кризис, большая часть этой 

интеллигенции потеряла работу - либо получала еще 

меньше денег, нежели при советской власти. Могло бы 

показаться, что эти люди не заметили наступления новой 

эпохи: они так же сидели на кухнях и критиковали 

новую власть с тем же раздражением, что и старую. Это 

были второстепенные инженеры, сотрудники научных 

институтов, и многие другие, кто не имел реальной 

специальности и умел только "ходить на работу" и 

"делать вид, что работает". В новую эпоху жизнь 

заставила этих людей искать новые способы 

зарабатывать деньги, но они были слишком робки и 

негибки, чтобы преуспеть в новых условиях 

существования. Не имея востребованной обществом 

специальности, большинство так или иначе пыталось 

заниматься бизнесом, но зачастую терпело 

сокрушительные неудачи. Они лихорадочно меняли род 

занятий, занимались физическим трудом, и все равно 

оставались бедными - поскольку умели лучше строить 

планы, чем их осуществлять. В конце концов 

большинство этих, уже пожилых, людей смирилось со 

статусом неудачников, и вернулось на свои кухни, чтобы 

пить там не только чай - но и водку. И, в то же время, 

среди этих сломленных жизнью людей были и люди по-

своему талантливые, но упустившие время для 

реализации своего таланта. Положение этой части 

интеллигенции сегодня кажется наиболее трагическим: 

они увидели воплощение своей мечты 30-летней 

давности тогда, когда у них уже не было сил узнать эту 

мечту и обрадоваться ей. Эти люди - жертвы долгого 

молчаливого компромисса с советской властью, и нет 

никакого смысла обвинять их в слабости - они прожили 

свою жизнь, как умели. А сами они, ища оправдание 

своей пассивной жизни, утверждают, что в эпоху 

шестидесятых годов, в эпоху их юности, духовные 

ценности были весомее материальных, и конец 

коммунистической эпохи принес лишь разорение страны 

и торжество материальных интересов. Интересно, что 

многие из этих интеллигентов настолько глубоко ушли в 

оппозицию к нынешней власти, что примкнули к своим 

бывшим противникам - коммунистам, и исповедуют 

коммунистическую идеологию.

   И, наконец, молодое поколение интеллигенции, 

дети шестидесятников, которым к началу горбачевских 

реформ было от 20 до 30 лет. Эти люди ни с какой точки 

зрения не поддаются обобщению в единую категорию, и, 

тем не менее, именно они сыграли самую существенную 

роль в разрушении советской власти. Их интерес к 

политике был не высок, и если проявлялся у кого-то, то, 

как правило, носил резкий, экстремистский характер. 

Они не застали эпохи массовых политических репрессий 

- и потому были почти лишены страха перед 

государственной машиной. Они действительно не 

относились к коммунистической власти всерьез - а это 

самое гибельное для любой тоталитарной власти. Они ее 

не замечали - и жили своими интересами, старались 

реализовать свой талант в тех условиях, какие им 

предлагались. Эти люди радостно встретили эпоху 

гласности,  и восприняли ее не как политическую игру, а 

как повод увеличить свою свободу. Они энергично 

использовали все открывшиеся возможности, без 

сожаления расставаясь со своей интеллигентской 

невостребованностью. Они не только открывали для 

себя западную и забытую отечественную культуру, но и 

начинали издание газет и журналов, открывали на базе 

безперспективных институтов компьютерные центры, 

просто перенимали западный образ жизни. Благодаря  

молодости, энергии и отсутствию страха перед 

государством им часто сопутствовал успех. Таким 

образом они закрепляли те декларативные шаги в 

сторону либерализации, которые делал Горбачев.

   И во время путча в августе 1991 года, когда 

пожилые генералы, попытавшиеся сместить Горбачева 

(точно по такому же сценарию, что и  смещение Хрущева 

в 1969 году), полагали, что в России нет людей, реально 

заинтересованных в продолжении реформ, а старая 

интеллигенция не решится выступить против них - на 

площадь перед Белым Домом вышли десятки тысяч 

молодых людей, чье появление приободрило в этот 

момент Ельцина и в конечном итоге оказалось 

решающим.

   Всех этих молодых людей, вышедших на 

баррикады сражаться за свою свободу, свободу, которую 

передали им лучшие представители предшествующего 

поколения, тогда, в 1991 году, еще вполне можно было 

назвать интеллигенцией. Возможно, это было и 

последнее поколение русской интеллигенции, потому что 

они ушли с баррикад в ту жизнь, где невостребованность 

не может никого объединить. На сегодняшний день 

многие из них стали интеллектуалами - учеными, 

писателями, многие - бизнесменами, кое-кто - 

политиками, и уже очень трудно объединить всех этих 

людей одним термином.

   В своем социальном значении слово 

"интеллигенция" в России сегодня заканчивает свое 

существование. Оно будет применяться и впредь - но 

лишь как синоним слова "интеллектуалы", и, вероятно, 

само понятие "русской интеллигенции" перестанет 

рождать длинную цепь противоречивых ассоциаций, 

перестанет вызывать бесконечные споры. В любом 

случае, это была каста необыкновенных людей, 

объединенных некоторыми слабостями, склонных порой 

к компромиссам, но обладавших неоспоримым 

достоинством - умением мыслить и анализировать. Сами 

интеллигенты часто говорили о своей тайной свободе, о 

своем умении оставаться свободными, примиряясь с 

любыми обстоятельствами. Первым понятие "тайной 

свободы" в годы революции провозгласил интеллигент, 

великий русский поэт Александр Блок. Он воспел 

революцию в стихах, и плакал, когда революционные 

крестьяне сожгли библиотеку в его имении. Он работал в 

большевистском НКВД (праобразе КГБ), присутствовал 

на допросах - и умер от безысходности в 1922 году в 

Петербурге. Свобода не может быть тайной - история 

интеллигенции показала это слишком хорошо. 

   Другой великий русский поэт, Борис Пастернак, 

писал о революции и интеллигенции: "мы славим эту 

силу, которая сметет нас самих с лица земли". Страшная, 

бессмысленная сила революции воспользовалась этим 

жертвенным предложением - она сделала все, чтобы 

уничтожить интеллигенцию. Но в конечном итоге ей это 

не удалось.

   В начале двадцатого века русская 

интеллигенция сделала все, чтобы породить революцию 

и чудовищную коммунистическую власть. В конце века 

именно интеллигенция нанесла этой власти последний 

удар. И сегодня кажется, что интеллигенция до конца 

выполнила какую-то мистическую историческую 

миссию, что она шла рука об руку с тоталитарной 

властью, противостояла ей, и исчезает как общность 

людей - когда закончилось это противостояние.

   Запомните характеристики, которые можно 

было бы дать уходящей русской интеллигенции:

   жертвенность - и желание уважения

   конформизм - и внутренняя свобода

   невостребованность - и определяющая роль в 

русской истории

   

   Все эти характеристики можно употреблять 

только вместе, как тезу и антитезу, как парадокс. Это 

характеристики, неприменимые к одному человеку. Но 

они вполне применимы к той группе людей, которых мы 

называем русской интеллигенцией. 

   Моей целью было попытаться объяснить вам, 

как сложен и неоднозначен предмет нашего разговора. 

Повторяю, что все оценки, которые в нем 

присутствовали, не претендуют на абсолютную истину, 

тем более, что дистанция между мной и объектом нашей 

лекции слишком невелика. В конце концов, я сам 

затруднился бы четко ответить на вопрос, принадлежу  

(или принадлежал ли) я к русской интеллигенции - или 

нет. Думаю, что этот вопрос сегодня очень сложен и для 

любого русского интеллектуала.