"ЖИВЫМ ОТСЮДА НЕ УЙТИ".
"Пять к одному, один к пяти,-
живым отсюда не уйти".
Дж.Морисон.
1. ОДИНОЧЕСТВО "Я".
Однажды, роясь в философском словаре, я
получил истинное наслаждение от статьи "скандал
в философии". Собственно, авторы словаря
понимали, что поясняя эту устойчивую метафору,
они в какой-то степени лишают смысла весь свой
труд. Но в эпоху пост-пост-модернизма такое
смещение плана можно только приветствовать.
Оскандалились, кстати, не сами философы,
люди подчас почтенные, а их наука, призванная
венчать частные и разрозненные опыты. На
протяжении шести тысячелетий, в течение
которых мыслило и излагало свои мысли
нынешнее человечество, не удалось достичь
единого мнения ни по одному из существенных
вопросов. Мало того. Оказалось невозможно
договориться и относительно понимания слов,
при помощи которых мы объясняемся друг с
другом. Многие даже утешали себя, что по
существу-де согласны, думают и чувствуют
одинаково, а спорят только о понятиях.
Действительно, если слова не выражают что-
либо раз и навсегда определенное, можно
успокоится на очевидной общности: две руки, две
ноги, сердце бьется, кровь течет по венам...
каждый рожден, всякий умрет. Мы видим перед
собой свое почти-отражение и переносим на него
свое почти-понимание.
В начале явлено Слово, однако богословы
развели немало костров, чтобы найти его точные
характеристики. Платон полагал, что за нашими
понятиями стоят архетипы, и из них, как из
кубиков, сложен мир, а его современники-
буддисты убеждали, что один момент бытия
существует изолировано от другого, и частота
чередования только скрывает бездонную
пропасть, куда рушатся все значения. Бернар и
Абеляр, Франциск и Фома, Эразм и Лютер,
Витгенштейн и Лосев... Любая картинка выглядит
надежной, но вот беда, всегда находятся
оппоненты.
Это вызывает тревогу. Нет, в обыденной
жизни мы достаточно договорились, чтобы
объясниться. Можно быть вовлеченным в
движение, в постоянный круговорот, и даже кое-
что знать о его правилах (семантика, семиотика и
т.п. с умным видом рассуждения, где нет никакого
"скандала"). На уровне техники безопасности мы
изучили мир, способны рассказать друг другу, как
управлять автомобилем, извести бродячих собак и
увернуться от завистливых духов.
Но ведь не всем следует довольствоваться
обыкновенными вещами в общепринятом
понимании. Самые таинственные превращения
происходят с именами и местоимениями.
"Андрей"- либо представитель благородного
архетипа "Андреев" (читай Павла Флоренского
или современную кич-брошюрку о мистике и
магии имени), либо просто случайный, почему-то
ставший приятным и родным значок,
позволяющий ориентироваться в хаосе
множественности. Но стоит сказать "я", "ты",
"он",- и сразу чувствуешь ветер универсальности,
какой-то дурной сквознячок всеобщности.
Пожалуй, "велосипедность" велосипеда звучит
смешно, никакой таинственной перспективы не
раскрывает. Но от "я" к "он"- прямая дорога в
заповедный лес. Я думаю, любой повторит с
удовольствием ЗА МНОЙ: "Если нет МЕНЯ, то
уж точно ничего нет" (если "я"- есть, еще можно
поинтересоваться).
Ребенок (ребенок- "я") очень не любит, когда
его- котика, дорогую игрушку, счастьице и
радость, называют- "он". Так впервые
открывается множественность. До этого момента
родные находились в обжитом круге, они были
выделены из остальной реальности, они были-
"мое" средство страховки (каждый сначала плачет,
попадая в мир, но потом некоторое время остается
убежден, что оказался в надежном месте).
"Он"- впервые устанавливает дистанцию,
оставляет между двумя пропастями- черной
воронкой "до" и черной воронкой "после".
Начинается "скандал": жизнь ничем не
обеспечена и не имеет никаких гарантий. Папа и
мама могут рассказать тебе о ней немногим
больше того, что ты знаешь сам. Они родили тебя
для смерти.
Настигает одиночество, которое необходимо
преодолеть- словами, поэзией, любовью, верой,
прямым выходом за конкретные значения слов.
Языковая стихия в своей полноте, сочетание
противоположных смыслов, игра парадоксами
каким-то образом выручает, но попробуй поймать
черную кошку в темной комнате, если ее там
вроде бы и нет.
...Меня всегда тревожили люди, которые
ежеминутно не чувствовали ускользающей
сладости уязвимой и безыскусной жизни. В конце
концов какая бы ни терзала боль, как бы поедом
ни ела тоска, но стоит представить полное
небытие, и охватывает эйфорическое ощущение,
что все-таки удалось вырваться, хоть на
мгновение, из этого хаоса, черной воронки, куда
начинаешь падать, как только крепко закроешь
глаза. Появляются цветные круги, геометрические
фигуры, они рассыпаются, собираются снова,
перетекают одна в другую, и сначала чувствуешь
восторг, потом ужас. Примерно то же самое
происходит, когда при помощи искусственых
веществ пытаешься расширить сознание.
Меня всегда тревожили люди, не ощущающие
опасности.
Головокружительная полнота,- так определил
свое существование Игорь Схолль, поэт и
странник, причудливый персонаж московской
жизни конца 70-х, затерявшийся где-то в Азии
вскоре после московской олимпиады. Он говорил,
что такое ощущение счастья (причастности ко
всему и свободы ото всего) возникает только
тогда, когда скользишь по реальности
снисходительным и нежным взглядом, не
задерживая его ни на чем, ни на ком. Буддисты
называли это отказом от желаний.
Желания- ад. Желания возникают от
вековечной неуверенности, стремления что-то с
чем-то сравнивать,- себя и других, прошлое и
будущее. Мир как данность,- говорил Игорь,-
неминуемо прекрасен. Слова, подобно чайкам
породы Джонотана Левингстона, играют
пространством, не нарушая гармонии и не
заботясь о смысле.
Когда ты ночью едешь на случайной машине
по случайной дороге, едешь из города, где тебя
никто не ждал, в город, где тебя никто не ждет, а
дождь стучит в ветровое стекло и скрипят
дворники, отступает самое подлое чувство-
жалость к себе. Ты можешь рассказывать шоферу,
о некой свадьбе, куда ты спешишь, о некой
девушке, которую ты оставил, о неком институте,
где ты учишься. Но все это придуманные комедии
положений, и история будет оптимистичной, дело
дойдет до счастливой развязки, так как ты не
имеешь в ней собственного интереса.
Существует и другая, более испытанная
мифология.
Адам, пока не вкусил от древа добра и зла,
обладал нерасщепленным сознанием, ничего не
ведал об истине и пороке. Он устыдился
собственной наготы, ибо оказался лишен
цельности, а устыдившись- начал оценивать себя и
окружающее. Возникло "лучше"-"хуже" и
движение между ними. Время завлекло нашего
прародителя в свои чарующие и жестокие
объятия. Тенью времени явилась смерть, тенью
смерти- множественность.
Очень трудно забыть, как в детской кроватке,
из которой мать и отец казались такими
большими, такими настоящими, я в первый раз
испугался смерти.
В парадном, промозглой московской осенью,
один человек, прикуривая дрожащей рукой
отсыревшую сигарету, объяснял своей подруге,
что смерти нет. Он знал,- должен быть найден
путь, он верил,- им удастся выскользнуть из пут
времени. Она все неправильно понимала, слова
теряли значение и стыли во влажном воздухе.
Требовалось плотнее прижаться к батарее и
сделать глубокую затяжку...
Я рыдаю от собственного несовершенства на
фоне пугающего совершенства окружающего
мира. И мне никогда не дано узнать, отчего
рыдает мой сосед...
А может быть это только сон?...
Совокупность поступков и слов человека легко
можно описать как некую информационную
систему. Мы узнаем способ и начинаем
действовать. Сначала является радость: я умею
как другие... потом гордость: я умею лучше
других... потом печаль: ну и какие же плоды этого
некогда чаемого умения?... И только некая
мерцающая музыка, не боль и не тоска, не
пьянящая радость или саднящая грусть, а именно
музыка,- не в голове, а где-то горле, танец звуков
в ритме сердцебиения, заставляет задыхаться-
живой, "я". И эту же музыку смертельно надо
услышать в другом. И эта же музыка в другом-
смертельный яд...
...Чувство заброшенности,- один в бесконечной
расширяющейся Вселенной, где твое физическое
существование не значит ничего, твоя сила
ничтожна, хоть ты и подковы гнешь и гирями
жонглируешь перед восторженной аудиторией,
способно завести чрезвычайно далеко. Герой
романа "Посторонний" так сильно хотел
достучаться до собеседника, так переживал свое
отчуждение, что в конце концов воспользовался
огнестрельным оружием.
Альбер Камю описал типичную ситуацию. В
"Балладе Рэдингской тюрьмы" О.Уальд
воскликнул: "Мы убиваем всех, кого любим". При
определенных обстоятельствах раздражает
"иное",- оно должно, обязано стать "моим".
В размеренной поступи от античности к
европейской культуре нового времени (внимание к
словам как понятиям, совпадениям как законам,
людям как проекции идеала) заложен некий
порочный код. "Эрос", объединенный с
"танатосом", в итоге дает "основной инстинкт".
Шарон Стоун завершает козлиную песнь
одиночества и страха.
2. ОБЩЕСТВО (ОТ "НАС" К "НИМ").
В известном советском романе главный герой-
альтист Данилов- в результате многообразных
приключений получает удивительную
способность. Он физически чувствует чужое
несчастье. Предположим, в Гватемале
землетрясение, а у Данилова трудности с
давлением.
Разумеется неудобно, но персонаж- благо, во
всем зависит от автора,- очень даже рад такой
сострадательности.
Естественно, что простая смерть, которая
случается на белом свете каждые десять секунд, не
слишком тревожит Данилова,- иначе не выжить.
Он отзывается на массовые бедствия.
Получается путаница. Мера- сугубо
количественная категория- вторгается в
пространство, где немыслимы всякие измерения.
"Шестое чувство", которое приобретает герой,
странным образом несовершенно. Он принимает
беду, а радость проходит стороной. И какого
масштаба должно быть ликование, чтобы
оказаться соизмеримым с бомбежкой десятка
мирных мегаполисов? Грандиозные шествия,
парады, феерверки, удачные результаты
президентских выборов?
Бунин как-то заметил, что казнь одного
невиновного еще вмещается в сознание, ему
сострадаешь. Но казнь пятидесяти заложников
вызывает только тошноту.
Многих из нас, напротив, завораживают
цифры. Мы с вдохновением спорим, сколько
народу погибло в годы войны- двадцать три или
тридцать два миллиона. И даже придумали
великолепное понятие- среднестатистическая
убыль.
Слова часто ничего не говорят о реальном
положении вещей. Но они всегда свидетельствуют
о тех, кто их произносит.
Данилова можно было бы легко оставить в
покое. В конце концов он терзается по воле
сочинителя, который вздумал написать
мистический роман, не имея никакого
мистического опыта.
Вообще сострадать, тем более издалека,
надежней и проще, чем радоваться (особенно за
другого). Сострадание баюкает твою гордость
(кто-то бедней, уязвимее, попал-таки в переплет),
развивает приятное чувство жалости к себе,
позволяет разок-другой упрекнуть мир в
несовершенстве. Радуешься,- и скажут: повезло,
легкий характер. Много переживаешь, даже пусть
из-за невымытой посуды, непослушных детей,-
вздохнут: глубокий человек, каждый его день как
подвиг.
Советские люди были необыкновенно
сострадательны. Они рвали на себе волосы и
штурмовали трудовые рекорды, услышав
приговор над Сакко и Ванцетти.
Чтобы проиллюстрировать относительность
человеческих представлений о добре и зле, в
детстве мне рассказали душещепательную- одну из
тысячи- историю с moralite, очевидным, как в
рассказах Толстого. Дочь заместителя наркома
наотрез отказалась есть мясо из солидарности к
неграм юга Африки. На Украине как раз шла
коллективизация. И, несмотря на кордоны, до
железных дорог доползали голодающие, просили
хлеба.
Семейство же путешествовало на отдых, в
Крым. Девочка увидела отощавших оборванцев
перед окном вагона и спросила папу: кто такие?
Папа ответил- враги. Пока не умрут-де,
угнетенные будут страдать.
Дочурка была понятливой, и плюнула в лицо
отвратительному, дурно пахнущему дядьке. Тут
как раз его и оттащили от раскрытого окна
улыбчивые милиционеры.
..."Полюбите дальнего".- сказал Заратустра.
Любить дальнего очень удобно. Ближнего надо-
как самого себя, дальнего- как угодно (здесь
приходит на ум хрестоматийный Достоевский и
множество других ассоциаций). Любовь к
дальнему исключает обращение, диалог,
исключает всякое непосредственное чувство
общности. Дальний неизвестен, он может быть
совершенно иным, призраком, козлом отпущения
и идеалом, то есть безукоризненной площадкой
для эксперимента. Делай с ним все, что хочешь,- и
плевать на любые последствия. Он становится
суммой твоих фантазий.
Любовь к дальнему позволяет,- выкрикивая
"мы", шепча "ты", иметь в виду только одно "я".
Если по отношению к ближнему господствует
свободный, но осознанный выбор, по отношению
к дальнему- вольность, минутная прихоть,
произвол.
Игорь Схолль признавался, что с детства
терпеть не мог Жюля Верна. Представляешь-
говорил он- старик никогда не выезжал из своего
городка, смотрел на карту, и придумал бездну
потешных историй. Это сказки, где мертвая вода
есть, а живой- нет. Любой герой становится
манекеном. Манекен не умирает и не влюбляется,-
он стоит на витрине.
...Реально будет существовать только та
дорога, по которой ты уйдешь. Но до тех пор,
пока остаешься на месте, космос представлен как
каталог, меню пространств, и кажется, что хозяин
всего этого многообразия- официант, услужливо
застывший в полупоклоне.
...Ты, как чужой, приходишь в область,
населенную людьми. Ты не хочешь ни о ком
слышать, не желаешь ничего знать. И ты
придумываешь себе восхительный космос, где все
устроено по твоему желанию. Где ты любим, где
тебя ждут...
...В игры, которые так по-разному описали
Кассиль и Толкиен, начинают играть лет в восемь.
Придумывают себе страну, рисуют ее карту,
проводят дороги, строят города и мосты,
составляют расписание поездов и самолетов. Моя
страна называлась Минией, мой материк-
Гондваной. И я был там королем, президентом,
чемпионом по футболу, вольной борьбе и
шахматам.
Я все время путешествовал по Гондване. И
нечего не боялся. Нет, конечно были пещеры с
привидениями и саблезубые тигры, летающие
драконы и злые волшебники, тираны и серийные
убийцы,- но в царстве теней, созданных
собственным воображением, всегда оказываешься
победителем. Главное, что там не могла появиться
моя смерть.
Богом быть трудно, но чертовски приятно.
Детишки играют, взрослые сочиняют романы. И в
фэнтази, случается, побеждает зло. Но наутро
автор проснется, выпьет чашечку кофе, выкурит
вкусную трубку, и все исправит, как надо.
... Не забудьте все исправить как надо в
придуманном вами мире. Тогда, вероятнее всего,
и там, где мы живем,- у хозяина улучшится
настроение...
...Порой "он" вторгается на твое пространство,
как чужеземец и завоеватель, но по большей части
проходит, не обращая никакого внимания. Ты для
него- не мертв, ты для него- не родился.
Именно поэтому Мерсо берется за автомат.
Рисковое дело- всерьез и надолго допустить
полноту, реальное и равноправное бытие,
обозначаемое личными местоимениями третьего
лица. Множественность убивает блаженное
чувство собственной неповторимости,
единичности, непреходящего значения. В церкви,
земном раю, отпадение иногда происходит самым
безыскусным образом. Сначала стоишь и
блаженствуешь. Вот я, Господи, твой ничтожный
раб, сподобился... Но потом видишь возле себя
старика, брызгающего слюной, старуху,
делающую замечания каждому встречному-
поперечному, молодого человека с лицом
комсомольского активиста, и предательски
закрадывается вопрос,- как, они тоже? Вс§, теперь
можно уходить. Дорога ведет- из храма.
С другой стороны, спайка, противостояние
мы\они, чувство общности, которые так спасали
от одиночества в детстве, легко теряют
личностность, выросшую из собственного опыта,
и получают взамен характер навязанной
конструкции, устроенной для общего удобства (в
социальной сфере тикают биологические часы,
работает инстинкт самосохранения
\саморазрушения). Возникают группы,
объединенные общими интересами,
происхождением, языком, верой, территорией и
т.п.
Если ты один осознанно выходишь из такой
группы, то заброшенность встает комом в горле,
смерть становится постоянной спутницей и верной
подружкой (участь изгнанника в древности); если
полностью объединяешь себя с ней, то забываешь
о собственном "я", видишь перед собой мираж-
мнимо обеспеченную мнимую вечность. "Живите
в доме, и не рухнет дом",- далее везде.
Задача биологически "выжить", навсегда и во
что бы то ни стало, не может всерьез волновать
разумного человека- он помнит о своей
смертности; но семья, племя, нация, человечество,-
в глазах слишком многих,- обязаны длить свое
существование,- и ради этого устраивают войны,
людей отправляют в концлагеря и газовые
камеры, жгут амбары с зерном.
Множество- не личность; множество, масса,
общество и община- тело. Это тело обладает
биологической энергией, физической силой, даже
примитивным интеллектом. Оно способно
реагировать на внешние раздражители, разделять
те или иные идеи.
Но основопологающие ценности своего бытия-
добровольно, принуждая или по умолчанию-
совокупность людей всегда заимствует у
личности,- равняясь по средним, приспосабливает
для текущих нужд достижения лучших. Так
прозрения превращаются в лозунги, лозунги- в
идеологию. Теперь можно строить крепости и
чертить схемы завоевательных походов.
Ловушка, которую готовит присутствие
человека (человека- "я") в любой навязанной
фактом рождения социальной группе, во всяком
образовательном слое, народе и государстве,
обнаруживается всякий раз, когда от
обезличенного и механического "мы"
возвращаешься к личному, наивному "ты". Меня
долго удивляли воспоминания активных
участников разных политических движений.
-Источником заблуждений, несправедливости,
произвола служат загадочные "они"; носителями
реальной власти становятся "они"; предателями-
тоже "они" (даже если свидетельствующий был
монахом-доминиканцем или римским папой в
эпоху сожжения ведьм, командующим
вооруженных сил в годы Третьего Рейха,
начальником губчека после октябрьского
переворота, офицером РОА во время войны).-
Всякая революция- стремление создать
общество ДЕЙСТВИТЕЛЬНО "СВОИХ", где
каждый к каждому обращался бы на "ты" (отсюда
благородное "товарищ", греющее сердце
"соратник", вместо нейтрального "гражданин" и
уважительного "сударь"). Но так как социальный
переворот- действие внешнее и масштабное, то
"ты" его вдохновителей сразу же перестает быть
братством,- становится хамством и произволом.
Потребовалось два столетия, чтобы понять,
почему левые так привлекательны в повседневном
общении и столь опасны в политике (тем более
как победители). В Христиании, в хипповской
коммуне, которую ты создал с друзьями, твой
отказ от частного имущества,- глубокий и
искренний порыв; в Калязине, в
коммунистическом колхозе, куда тебя загнали
штыками,- результат грубого насилия.
...Греческий полис- единственный в истории
цивилизации случай, когда людям удалось жить в
государстве, как в своем доме (социум, где каждый
с каждым был на "ты"). Но во-первых, их было
мало, и от границы до границы они могли пройти
за день пешком, во-вторых, организация такого
общежития стоила трудов, - искусство,
философию, мораль и религию пришлось
подчинить социальным проблемам,- вс§ думали,
как им лучше устроиться.
Афиняне, конечно, размышляли больше, но
спартанцы, кажется, получили от своего общения
истинное удовольствие. Ведь помимо военных игр
и пиров, они увлекались только сочинением песен
и стихов (дома- деревянные, девушки- красивые,
деньга в виде большой железной дуры у каждого
порога), а как ни крути, но музыка и лирическая
поэзия свидетельствуют о полноте жизни, другие
искусства и науки- только о наличии свободного
времени.
... Люди иных пространств и иных эпох долго
пытались подражать грекам, употребили на это
дело много пафоса и свинца, но выходили у них в
лучшем случае парламенты и казармы.
3. "ЗАГОВОР" (ОТ "МЫ"- К "ТЫ").
Всем известно,- мудрец из упанишады сказал:
"Это есть То." Между мной и истиной единство
натянуто как струна. Различия- плод иллюзии,
множественность- бред больного воображения.
Греки всегда приходили в замешательство,
когда сталкивались с умозрением индусов.
Александр Македонский, любивший Восток и
мечтавший о всемирной империи, все же
испугался буддиста Нагасены больше пустыни
Гоби. Он предпочел потерять половину армии во
время безнадежного похода, но вернулся в
обжитую Персию.
Нагасена объяснил императору учение о
пустоте. Кстати, почти сразу по возвращении,
Александр увидел костяное небо.
Греки доверяли судебным решениям судьбы,
были большими снобами и законниками. Они
полагали, что Эдипу- эдипово, а Сократу-
сократово. И объединяет их только общая
родина- Эллада.
Удивительно, что до ХХ века никто не
заинтересовался проблемой "ты" с точки зрения
философии. Либо субъект, либо объект. Лишь
еврейский культуролог Мартин Бубер призвал нас
обращаться на "ты" к дереву, брату и Богу.
Мой знакомый, православный богослов,
утверждал, что как личности мы существуем с ним
"неслиянно и нераздельно". Так же соотносятся
между собой и члены Святой Троицы.
Церковь не слишком советует размышлять о
природе Троицы. Можно стать последователем
Ария или сойти с ума.
Но меня интересует жизнь, область
мироздания, куда я попал. Мне хочется знать, кто
делит эту участь со мной...
...Бывают дни, года и даже столетия, когда
значения слов кажутся прочнее стали. Слова
способны вести на смерть и защищать от
самоубийства.
Но в критические мгновения, если
захлестывает реальное одиночество, границы
понятий расплываются, в миллионный раз теряя
определенность. То же самое происходит и в
раннем детстве, когда только осваиваешься с
мирозданием.
Спасает схожесть, которая медленно и с
известным сопротивлением перерастает в
общность.
Тебе снятся страшные сны. Ты летишь в
бездонную шахту, на дне которой поджидают
призраки, ты бредешь по темному туннелю, из
ниш которого тебе угрожают таинственные
существа. Ты полон ощущения опасности. У тебя
перехватывает дыхание.
Но вокруг живут люди. И они занимаются
обычными делами- завтракают, обедают,
ужинают, ходят на работу. Они уговаривают тебя
проглотить горькое лекарство, хотя ты отлично
знаешь, что лекарство ни при каких
обстоятельствах не поможет. Они произносят
слова, за которыми угадывается таинственный и
увлекающий смысл.
Другой- удерживающий. Порою кажется, что
это просто заговор. Люди забыли о самом
важном, они делают вид, что ничего страшного не
происходит. Но выручает интерес. Пока ты еще не
узнал, не продумал всей коварности
относительного существования вещей и понятий,
пока в школе еще не объяснили, что движение
абсолютно, а покой относителен, пока сознание не
заполнили модели, теории и мифы,- затягивает
чужой опыт. Совсем не обязательно все понимать.
Окружающее- песня. Иностранная песня. Ведь
она тем привлекательней, чем хуже мы знаем
значение слов, которые произносит человеческий
голос между хохотом и рыданием.
Другой вторгается в твой замкнутый мир, как
тайна. Не умеющему кататься на коньках, танцы
на льду представляются чудом. Перейти к
обыденности можно только двумя путями: либо
обучиться самому, либо приучить себя к картинке,
забыть, что пары кружатся вовсе не на паркете
бальной залы...
Я почти не помню своего раннего детства. То
есть мне рассказывали о каких-то сомнительных
эпизодах: девочку из соседнего двора ударил по
голове лопаткой и был первый раз выпорот,
терпеливо стоял пол-часа перед раковиной с
намыленной физиономией, пока бабушка
беседовала с соседкой о проблемах созревания
клубники, подарил случайному знакомцу
страшное сокровище- духовое ружье, стоило тому
только один раз попросить...
Но это из области мифологии. Все, что так
привлекает родителей, первые связанные с нами
события- рост, вес, когда пошел, кому улыбнулся,
чем болел,- не принадлежат нашей жизни. Это
какая-то антология движений предмета,
именуемого быстрорастущим человеческим телом.
Впрочем, найдутся умники, которые начнут
убеждать, что "он" сегодня и "он" вчера- тоже два
совершенно разных существа, и относятся друг к
другу с подозрением. Пускай, у каждого свои
трудности.
Мне же отлично запомнилось
СОБСТВЕННОЕ начало. Было время, я слышал,
как растет трава, и не доверял словам. Но потом
увидел, что они очень удобны в обиходе. Ими- по
некоему договору- обозначают предметы и
чувства. Скажешь родителю: родной, дорогой,
милый,- и он будет рад, начнет улыбаться.
Скажешь, хочу кукурузных хлопьев,- и дадут
поесть то, что они называют кукурузными
хлопьями. С молоком. Отличную вещь.
Я пробовал слова на вкус, я их раскатывал в
гортани. И ощущение совершеннейшего счастья
наступало, если меня понимали, если им казалось,
что я выражаю такие же чувства, что я- участник
их заговора.
Как легко мне тогда поверили!
Казалось, нас объединяло многое. Дом на
Третьей Мещанской с огромной парадной
лестницей, три комнаты в коммуналке, большая,
общая, с эркером и балконом, где мы спали с
родителями; маленькая, дедовская, с зеркальным
шкафом красного дерева, где я подолгу
рассматривал семейные фотографии; наконец,
темная, столовая, где стоял огромный немецкий
радиоприемник, ровесник мюнхенской
олимпиады (потом я видел такие во всех фильмах
про разведчиков), круглый обеденный стол и
раскладной диван для домработницы. И надо всем
царила картина моей пробабушки, символ семьи-
писаная по фарфору любимая лошадь из конюшен
прадеда, русского офицера, умершего в Праге в
1942 году.
Это "мы" было прочнее прочного. Ведь "они",
живущие за стеной, могли и не подозревать о
заговоре.
И все-таки я притворялся. По существу,
родители были связаны со мной, но не я с ними. Я
не мог усомниться в их искренности, но очень
переживал, что не способен почувствовать, отчего
мама плачет. Мне казалось, что это
свидетельствует о моей искусственности,
неполноте, глубочайшем несовершенстве.
И в то же время я был убежден, что матушка
физически ощущает боль, когда у меня болит
горло. То есть доверял ее "ты", а сам, казалось,
произносил "ты" бессмысленно, как попугай.
Однако постепенно, неизвестно откуда,
появилось знание: все мои ровесники переживали
нечто подобное.
Возникло другое "мы", странная общность,
противостоявшая тем, кто вовлек нас в
сомнительное дело- обозначение истины, которую
немыслимо обозначить. То есть- "им", уверенным
в себе, родителям, старшим.
Нас же не интересовали значения. Нас
интересовало, во что превращается звук,- после
того, как выходит из глотки.
"Мы" играли в "их" жизнь, но были убеждены,
что у нас все сложится иначе. Это убеждение
основывалось на некоей присущей детству памяти
о целом, стоящим за пределом слов.
...Впрочем, историк заметит, что подобное
ощущение типично лишь для бунтующего
поколения, чье взросление в России пришлось на
рубеж 60- 70 гг. Может быть он прав, но одни и те
же книги с историком- Гессе, Фуко, Сартра,
Хайдегера и Керуака,- "мы" прочли много
позднее...
...В этой среде "ты" было естественным, ведь у
нас был сходный опыт, и мы искали путь за
пределы до головокружения условного
существования- существования своего "я". Потом
появился значок- сердечко, прошитое стрелой,
пацифик, два пальца вверх- "любовь".
Самые странные превращения происходят со
словом "любовь". Но наша- была акцией протеста.
Нам все меньше и меньше нравился заговор.
Хотелось узнать: кто мы такие на самом деле?...
...Мы с тобой, моя ясноглазая подружка,
объединенные пристрастием к неоправданным
перемещением, тяжелой музыке, случайным
философским опусам и отравляющим веществам,
еще не видим безумной дистанции, разделяющей
личные местоимения.
Зачем ты рассказываешь мне, как впервые
почувствовала, что твои родители не в состоянии
защитить тебя от власти дурного сна?
Я не увижу твоих снов.
Зачем ты желаешь научиться сбрасывать
возраст, как надоевшее платье?
Ведь тебе только двадцать лет.
Зачем мы едем в Краснокаменск?
...Разумеется, на свадьбу к друзьям...
"Мы"- это своеобразная подмена. Некому
сказать- "ты", страшно сказать- "я", можно
прикрыться общностью. Но эта общность вовсе не
выстраивает связи между тобой и другим. Она
только свидетельствует об одинаковых словах,
которые вы употребляете для описания ваших
впечатлений.
Одни персонажи убивают, чтоб остаться
навсегда вместе. Другие уходят, чтоб сохранить
себя.
Если нет никакого желания обратить в
собственность, подчинить, уничтожить, если нет
никаких сил развернуться и уйти, значит зона
значений личного местоимения сужена для
предела. Теперь другое словоупотребление
попросту невозможно.
"ТЫ".
Но одна вещь меня очень насторожила:
взгляните, насколько свободно "я" и "ты"
перетекали и дополняли друг друга в
прочитанном вами тексте. И это, поверьте,- не
прихоть и не просчет автора.
|
