- Литературный журнал "ПЕРИФЕРИЯ"
  в номер

На главную




 

   

Анастасия Романова


СТРАННАЯ ЭПОХА,
СВЕТЛЫЕ ЛЮДИ

"Чтоб вам жить в интересное время!" Знаменитое проклятье китайцев. " ЧУВСТВО АБСУРДА МОЖЕТ ПОРАЗИТЬ ЛЮБОГО ЧЕЛОВЕКА НА ЛЮБОЙ УЛИЦЕ", - писал Альбер Камю, и я, как тысячи тысяч моих (наших) соотечественников, выхожу в город, подозревая, смутно догадываясь, наверняка точно зная, что это и есть те самые "любые улицы", на которых все прохожие - заговорщики, умышленники и соучастники великого, прекрасного (да простится мне это слово), неуправляемого абсурда,- нашей родины. Родины - "уродины", как поет в своей песне Шевчук, наверняка подразумевая это слово в значении " красавица" исходя из исконно славянских корней, которую хочется целовать- миловать, пока не уйдет, натягивая на бегу цветастое платьице. Да только девка эта - юродивая, строптивая, непоследовательная, нелепая, невозможная, несносная, никуда-то она от нас не уходит, да только глубже в Волгу-матушку заныривает, плещась да хихикая, да еще к вечерней подоспеет в церковки, все те же, те же церкви-маковки, в какие еще Розанов в своем путешествии захаживал, что под Костромой, в Ярославле или в Сокольском. Сами видели, были этим летом. Эх, Русь - Россия! Кто ее уже заживо похоронил, кто все конфетками заморскими подкармиливает, а она щетинится, личико воротит, да подсмеивается недобро, помнит, родимая, как шляхтичей из Москвы в шею гнали, затем французов, немцев. Силы- силушки. Неужель износилася, да пригорюнилась. Косы узлом заплела, да пояс синенький потуже затянула, милая. Помню, помню, видели, и деревни пустые и города еле дышащие. Люд твой всякий попадается. Иной раз идешь по Иркутску ночью, ни человечка, только рекламы на почерневших срубах топорщатся, пепси-кола там всякая, мясорубки бюргерские, и вдруг навстречу человек. Откуда, мол, дивимся мы, а он, хитрец, первый нас расспрашивать стал. Ну, мы ему - из Москвы, дескать приехали в Сибирь, на народ посмотреть, как живет. А он ухмыльнулся широко нам, так просто и ясно, что внепривычку нам было, да и говорит веселенько так: "Да лучше, чем у вас там, на краю света, ребятушки, лучше." Разговорились. Оказалось, что предки его из тех, что целину поднимали в северном Казахстане, а сам женился да уехал в Иркутск, славный город. Понарассказывал он нам про Сибирь, и про дороги ее и про леса, про народ, что живет - не жалуется, знает: ежели в один год картофель не уродился, то в следующий точно будет, а в нынешний - грибов полным -полно, да и на охоту грешно не сходить, разве что лентяи сидят по домам, телевизор смотрят, гадость всякую. Посидели мы с ним, да и разошлись по сторонам, тепло так, радостно распрощались, и благословение этого вот самого мужичка, спешащего домой с ночной смены, показалось самым благостным, знаком хорошим. Дивились мы тогда, думали: надо ж какие бывают, а впереди еще столько встретилось. Не ждали, не гадывали. Байкал - море светлое, памятное, где не утонуть, так воскреснуть, деревеньки чередующиеся: одни заброшенные, захерелые, другие как полная чаша , где пестовали нас так, что неловко делалось. И Ангара - река бурная, с Волгою соревнующаяся. И Слюдянка - город - центральная улица Ленина, и Байкальск - город - центральная улица Энгельса, на которой об этом самом Энгельсе забыли и уже слыхом не слыхивали. И молящиеся японцы в Листвянке, нефритовые сабли себе покупающие, для харакири наверное. Да токмо не знают они, желторотые, как это, харакири по-русски. А мужички, что для них из камений сувениры в сараях своих выпиливали, подмигивают пришельцам и посмеиваются. А под прилавочком уже омуля чистят под водочку. Крепко пьют, ой как крепко. Похлеще будет, чем мы, изнеженные буржуазными винами, коктейлями всякими. Зато матом москвичи грубее ругаются, так нам сказывали, они, сибиряки, красивше по-русски лопочут. Пытались нас учить, да разве за ними угонишься? Помню, как-то раз попали мы на день железнодорожников, дело происходило в поезде на берегу Байкала. Проводницы из Владивостока и иркутчане-машинисты просили нас петь им Макаревича, мы им пели, они пили, мы пили, они пели и учили нас, до того научили, что очнулись мы лишь под вечер следующего дня под елями на поляне близ поезда, который простоял там еще сутки, поскольку, как мы узнали позже,в канун профессионального праздника в туннеле столкнулись два состава, один как раз с японцами, передумавшими сводить счеты с жизнью, другой - с сибиряками, не собирающимися лишать себя такой замечательной привычки жить. К счастью, никто не пострадал. Так мы продвигались на восток, где пешком, где на попутках, мелькали деревни, города, менялись лица. В Улан - уде, к примеру, китайцев больше, чем русских и бурят. Даже Ленин на центальной площади совсем как Мао Цзедун с лица. Но мало кого из собравшихся на площади это по-настоящему волновало: пяточок у Дома Советов- знаменитое место для свиданий в Улан - Уде. И кого там только не было, когда мы пришли! Русские дивы, восточные цацы, хохлятские павы, - голова кружилась, а может и земля качалась под ногами, не помню. В Москву возвращались по трассе, на попутках. Красноярск, Новосибирск, Омск, Самара...Русские, русские. Живые, живые. "Ну как вы здесь?",- выдыхая спрашивали мы, запрыгивая к дальнобойщикам. "Ну что у вас там?",- заговаривали мы с курганцами, возвращающимися домой. "По разному, да как везде,- насмешливо отвечали нам,- заводы наполовину стоят, американцы покупают земли для радиоактивных отходов, научный городок в Новосибирске цел-невредим, целлюлозный концерн в Байкальске работает, Красноярск расцветает, Челябинск загибается. Сколько людей, столько и историй. Говорят странная эпоха нас застала, темная. Странная эпоха, светлые люди, - так нам привиделось на границе Челябинской и Курганской областей, куда нас привезли уже, когда солнце садилось и накрапывал мелкий дождь, что было некстати, поскольку палатку мы с собой умышленно не брали, оставив места для ночлега на волю случая. И случай распорядился так, что в ту ночь мы не спали, а до рассвета христосовались с хозяевами местной заежки,- так называются места, где останавливаются на отдых дальнобойщики. " Ну вас и занесло в такую погоду, покос такой, - с этими словами обратился к нам хозяин, когда мы зашли к нему в кафе.,- Скорей, покос такой, грейтесь. Эй хозяюшка! Покос такой, принеси им кофе! ". И конечно же через пол часа мы были уже совершенно счастливы, отогреты, обласканы, а Покос оказался Глебом, хотя его никто не называл иначе, как Покос. Покос пел свои частушки, которых у него более чем триста, рассказывал, как охотиться на лося да на медведя, и вообще отпустил нас с трудом, поскольку недоумевал, зачем нам куда-то ехать, ведь и здесь хорошо. А мы и не спорили, расцеловались, обменялись адресами и уехали. И много еще было встреч, светлые люди, темное время. И шахтеры , возвращающиеся домой в маленьком автобусе, один из которых так легко и непринужденно в разговоре процитировал своим друзьям Брюсова, что повергло нас в окончательное смятение, поскольку показалось нам сверх всяких ожиданий. А было дело так. Автобус влачился вдоль бесконечных болот западной Сибири, как вдруг впереди нарисовался недостроенный пост ГАИ, и шахтер, посмеиваясь, кажется звали его Владимиром, обращаясь к остальным, говорит:" А помните? Как там,..каменщик, каменщик, в фартуке белом, чего ты там строишь, кому? -Ты не мешай нам, мы заняты делом , мы строим, мы строим тюрьму". Или помню, один дальнобойщик нас подвозил как раз до границы Азии с Европой, оказался художником из Алма-Аты, метис, наполовину русский. Выходец из семьи ученых, он едва окончив художественную академию, сбежал из дома, растворился на несколько лет в евразийских пространствах, работал, то на шахтах, то грузчиком в магазине, затем вернулся, но не с повинной, а для того, чтобы увезти в Сибирь приглянувшуюся ему пятнадцатилетнюю казашку. И вот недавно они осели в Челябинске, на время, как он объяснил. "А что живопись - вкрадчиво отвечал он нам, - друзьям нравится да и ладно, что мне выставки, да в столицу,- колесить по миру, - вот она живая живопись". Так, чуть плача, сами не зная почему, мы с ним распрощались на границе Азии с Европой, ему надо было сворачивать, а нам вперед, вперед, туда, где заходит солнце. Или же город Барабинск- один из центров тюремных зон, там мы просиживали на вокзале в ожидании утренней электрички. Место было глухое, заброшенное, на соседниих лавках дремали только что отпущенные на свободу заключенные, некоторые их них совсем юные, но у каждого уже была изломанна, исковеркана судьба, впрочем как и лица, бледные, испещренные рытвинами и ссадинами. На этом людском толковище прикорнула девушка или женщина - возраст ее был совершенно неясен- в ветхих одеждах, почти старушечьих, но с серебряной цепочкой на голове, как у принцессы. В какой-то момент она проснулась, долго смотрела на нас с любопытством, наконец подошла. Оказалось, что она ничего общего с заключенными, - как мы подумали поначалу, - не имеет, а сама возвращается с игр домой в Томск. А когда мы спросили, что это за игры, она почти воскликнула: "Как! Вы не знаете?, - так что мы устыдились по черному, - Ролевые игры, существуют по всей Сибири!" И она нам рассказала, что за Уралом из города в город странствуют те, кого мы в Москве знаем как продолжателей Толкиена, а если точнее как имитаторов его фэнтези. А в Сибири это нечто иное. Они знают и любят Толкиена, но пишут свои сценарии и разыгрывают их между городами. К двухтысячному году, как рассказала нам томская королева, сочиняют грандиозный сценарий, который, по мнению знатоков, может изменить судьбы мира... И главное - на что они делают ставку - всегда открытый конец. И для нас тогда, как впрочем и сейчас, ничего не было ясно, и мы отправились дальше, выстреливая наугад и попадая в цель время от времени. Как и вся Россия, девица - красавица. Ничего ясного. Колодезная синь глаз, теплые губы, родинка на плече. С такою и живем. Колобродим, хороводим, плачем, смеемся. Плохо ли? Странное время, конец эпохи.... открытый конец.

ПРОШЛЫЙ НОМЕР    СЛЕДУЮЩИЙ НОМЕР

Литеросфера
 


<00000058 00000058>
TopList UP.RU - Internet catalog