Андрей Полонский


 "Не просить, не надеяться, не ждать"


Случайные размышления о социальной тактике.





  

   

   1.

   Учиться не обращать внимания. Дорожные неурядицы, 

плесень на старых стенах, высохший сыр. Никаких 

требований к миру. Сам виноват. Сам виноват, что за 

пределом твоей кухни тебя никто не понимает, не 

принимает всерьез, сам виноват, что слез не стало, что 

дело закончилось банальным скандалом в подворотне, что 

она ушла, размазывая сопли и стараясь тебя забыть.

   Ты ей сказал перед расставаньем: "Не умоляй и не жди!" 

Она и не станет тебя ждать, с поразительной легкостью 

откажется от этого обременительного занятия. Она родила 

тебе троих детей, ты вступил с ней в брак, вы купили 

мебель. Вы надеялись быть нужными кому-то навсегда. 

Наивные.

   

   2.

   В этом спектакле ты не на главной роли. И на удачу, 

навскидку нет главных ролей. Все решает расчет, бизнес-

план, верная оценка своих возможностей и потребностей 

рынка. Один критик договорился: мол, интересен не стиль 

писателя Солженицына, не пьянство хулигана Довлатова, 

не литературные изыски летописца Битова, а их 

социальная тактика. Как они пытались добиться успеха. И 

как мы не пытаемся.

   Хорошая оговорка. Живешь себе критиком, тщишься 

завершить роман, куски не склеиваются, даже вкуса еще 

осталось достаточно, чтобы понять, насколько вся твоя 

проза - полная ерунда. И тогда начинаешь вспоминать. 

Вспоминать к примеру, как молодой Вознесенский  

просиживал часами в переделкинской баньке, чтобы перед 

глазами подъезжающих иноземов голым бухнуться в снег. 

"Русский поэт", - восклицали иноземы, какая телесная 

сила, какая молодость духа, не то, что у нас на Западе, чуть 

язвочка вскочила ниже лопаток, и мы идем к семейному 

доктору. Не знали, несчастные, что Андрей Андреевич 

месяцами насморк лечил. Жертвовал здоровьем во имя 

успеха. Зато "Параболическую балладу" читал по всему 

миру. И каждое утро просыпался знаменитым.

   Вознесенский ведать не ведал, что поэт должен быть 

волхвом. Он верил, что поэт может быть шоуменом. Но у 

переводчика Микушевича своя социальная тактика, - он 

уповает на прорыв в высшие сферы, где его одобрят и 

обсудят. Жрец среди праведников всегда найдет 

понимание. Аборигены небес - вполне достойная 

аудитория. Авторы общепризнанных текстов и более 

сомнительные источники согласны с тем, что эта публика 

вполне предсказуема. Ставка выглядит достойной. И 

более, чем просто надежной.

   И все-таки- "не просить, не ждать, не надеяться", - 

честнее, остальное как-то выглядит подлостью.

   

   3.

   "Не просить, не ждать, не надеяться", если не желаешь 

голым в бане просиживать сутки напролет, поджидая 

подходящего зрителя, или рассуждать об инволюции, 

инициации и гимническом назначении виршей 

гениального Гете. 

   Впрочем, есть и другой вариант, идиллический. 

Собираешь манатки, пакуешь легкую дорожную сумку, 

сдаешь московскую жилплощадь и отправляешься в 

Вологду. В Вологде сыплет мокрый снег, горчит пиво, 

Сухона подо льдом, Прилуцкий монастырь закрыт от 

посетителей на сотни запоров. За крепостными стенами 

монахи молитву творят, не дай Бог появится какая-нибудь 

девица в неподходящей юбке, нарушит их покой. Они ведь 

ушли от мира, затворились, им дороже всего чин и канон. 

И ты, бесчинный, на все эти дела не обратишь никакого 

внимания, снимешь домик в Заречье, домик уже рушится, 

полтора года никто не живет, однако стены еще не дали 

трещин, крыша цела и запаса дров хватит, по меньшей 

мере на эту зиму. Хозяйка отопрет жилище, 

   отдаст тебе в руки тяжелый и холодный амбарный замок 

- символ былой основательности, и, пожалуйста, живи - 

радуйся. Грубо сбитый круглый стол, кухонный шкафчик 

шестидесятых годов, кровать на железных пружинах. 

Скрипит, но некому слышать твои скрипы да стоны.  

   Ты поставишь ноутбук на стол (разжился-таки по итогам 

предшествовавшей биографии), достанешь из сумки 

трубку и табак, закуришь. Будешь глядеть в окно день-два, 

наслаждаться тишиной и идиллией, обживать окрестные 

магазины,  пить кофе. Потом можно отправиться на 

другой берег, дойти до центральной площади, с 

переговорного пункта  позвонить в Москву и сказать 

подружке: "Знаешь, я все-таки уехал в Вологду, может 

быть ты меня навестишь?" Дальше - мечтать, как она 

приедет, а ты будешь сидеть за компьютером, сочинять 

злой провинциальный рассказ, - то ли об убийстве Рубцова 

(восхитительная социальная тактика, не так ли? - топором 

по голове, и паломничество на могилу, выставки, издания 

и премии обеспечены, даже Куняев назовет младшим 

братом в специально посвященном стихотворении),- она 

войдет тихо, подкрадется сзади и положит на глаза руки. В 

провинции становишься сентиментален как Сергей 

Островой и банален как Эдуард Асадов. 

   И вы станете куковать с ней, пить чай по утрам и бегать 

на лыжах по берегу Сухоны. Потом наступит лето, и 

можно будет рвать дальше на север, - в Кириллов, Тотьму 

и к кузькиной матери на берега Мезени или Печоры, - 

наблюдать закаты над таежными озерами и реками с 

деревянным дном. 

   Извините, меня сейчас стошнит.

   

   4.

   Меня стошнит, да и нет той квартиры, которую можно 

было сдать, плюс жизнь подруги не стоит гробить так 

дешево. И что же остается?

   Ходить по родному городу, преподавать ерунду, время от 

времени выруливать на трассу (пусть только зима 

кончится), потом возвращаться к тем же занятиям: пиво 

пить, книги листать, с учениками говорить о высоком, 

когда куда больше нравится трепаться с ними о низком. 

Жаль, что в низком они пока ничего не понимают. 

   Кстати, самое странное заблуждение, что в вещах 

простых и грубых разобраться легче, нежели в тонких и 

изысканных материях. Вот и приходится большей частью 

рассуждать с людьми о серьезных или возвышенных 

делах, демонстрируя свою образованность или 

осведомленность и, увы, тем самым подчеркивая 

случайность своей роли,- чем выше над повседневностью, 

тем больше общего, монументального, а твоя судьба за 

парадом традиций, канонов и категорий как-то теряется, 

не блекнет даже (о ярком как расскажешь, когда взят 

подобный вдохновенный тон), но именно теряется, и ты 

начинаешь ненавидеть себя. 

   Однако существует надежный выход: встречать свою 

подружку где-нибудь в Мытищах и провожать в районе 

Красных ворот, петь вместе песенки, импровизировать, 

ласково материться, пить хорошее пиво, когда нет денег, 

хорошее вино, когда деньги есть, гулять по клубам и 

заглядывать в рестораны. Кое-что осталось за спиной, 

грустное, правда, по преимуществу, особенно по части 

развязки, кое-что ждет впереди, чересчур обязательное, 

правда, по части развязки уже окончательной, но... 

Целоваться в подъезде, на эскалаторе и в вагоне метро не 

менее приятно, чем двадцать лет назад. Ты ведь не просил 

об этом специально, не надеялся и не ждал. 

   Отсутствие социальной тактики тоже социальная 

тактика, и в случае удачного исхода напишут: "Он любил 

заниматься ерундой, пить дешевое спиртное, был показно 

равнодушен к славе и только порою мнительно 

самолюбив. Такова была его  манера преподносить себя 

обществу, и в конце концов он заинтересовал одну 

богатую даму лет семидесяти пяти, которая издала все 

тексты с комментариями, оплатила раскрутку и переводы 

на семьдесят пять языков".

   

   5.

   Во всякой стране и во всякое время человек - смешное 

существо. И, чтобы там ни говорили моралисты и 

законоучителя, нас отличает от животных только эта 

пьянящая возможность - любить здесь и сейчас, любить, 

не задумываясь о потомстве, желая мимолетного тепла 

куда больше, нежели продолжения рода.

   

   Все остальное - социальная тактика, роль в спектакле, 

где ты появился, чтобы сказать: "Господа хозяева, кушать 

подано".





            

ПРОШЛЫЙ НОМЕР    СЛЕДУЮЩИЙ НОМЕР