"Если жизнь тебе не удалась, если ядовитый червь
        пожирает твое сердце, знай, что удастся смерть!"
             Заратустра.
    
              "Я был проклят радугой..."
              Рембо
    

     Пора! За дело. За дело. Седьмой час утра. Пелеринки облаков над улыбкой утренней саванны - жемчуг, он повсюду, - это роса на костяном копье, это зубы зулуса, только что отпевшего приветствие Дню Новому, чашечки мелких белесых цветов россыпью ароматов в жесткой траве - слава тебе, Огненная Звезда!
     И вновь окунаемся в пыль, в дорогу, в охоту - в охоту на Золотого Льва! О, хитрая бестия! Он ускользает от нас снова и снова: прячется то за усохшей колючкой, то во внезапном в этих местах колодце, то вдруг играючи подмигнет нам глазом Луны, или прохохочет издевательским эхом из дупла со старым филином. Всячески маня, хитря и дурачась, он воздвигается горным хребтом, за которым живут одни лишь черепахи или улыбается в зеркале миража - хитрая скотина, за чьей шкурой погоня ведется уж, наверное, с начала времен. Еще он прикидывается босым стариком-шаманом, завернутым в ткань, пеструю как багдадские базары, хитрюгой-волной со всхлипом альбатроса на груди, встанет задумчивым сфинксом у ворот Страны Мертвых, отзовется кукушкой в экваториальной какофонии, привидится волхвом-пилигримом со звездой в клюве, авиньонским алхимиком, посреди монастырских плющей тачающим черные матовые шары из неизвестного минерала.
    Но стоит его только приманить, окружить, облапошить, прибить к земле, накинуть лассо или оплести сетью, обескуражить метким выстрелом, распнуть на лиане или на лирически проплывающем облачке, а затем содрать с него шкуру вместе с улыбкой, сокрушительной улыбкой Джоконды (Убийственны улыбки Золотых Львов!), выварить мясо его в серебряном столитровом сосуде, расплясывая черноногих носильщиков кругом костра, жир вытопить на тончайшие вина, а кости разбросать повсюду, ибо существует поверье, что из костей Золотого Льва родятся новые Семирамиды и во окончание всех трудов откупорить бутылочку шампанского, а то и генуэзского коньяку, как, проснувшись на утро, вы первым делом увидите, что добыча ваша, улыбнувшись напоследок грустно, совсем по человечьи, уходит в саванну и капли свежей росы горят на ее усах.
    
     И вновь исторгается душераздирающий вопль погони, толстухи-Валькирии с визгом вторят нам: Догнать! Догнать Льва! Джипы с ревом буравят проселочное тело и маленькие, присохшие к сидениям человечки подпрыгивают на ухабах точно куклы. Дорога пыльной клубящейся дубиной хлещет наотмашь по нашим лицам и радиаторам машин, вздымается наперерез погоне горбатым, корявым циклопом и единственный глаз его горит на нас свирепо и яро. Жара - черная муха с оранжевым брюшком - гудит маревом над моторами и стучит кровавым малярийным ознобом в глазах - мы все жутко больны - у нас вместо крови бордовая жижа - нас колотит лихорадка, лихорадка - паучья сеть проселка, певучая сеть лихорадки в погоне - мозги завывают как баобаб на ветру, полощутся семицветными знаменами, черный придорожный ворон рассохся на муху и белеющий деревянный остов, руки давно уже вросли в руль и слились с ним единой системой кровообращения: ЧеловекоМашина жрет полуденный бред Саванны; о, как закипает кровь в наших бензобаках, как она бурлит и пузырится в наших обнаженных кратерах, мы кровью заправляем наши джипы, едим ее, пьем, ею охотимся, ею поем на привалах древние саги и это она смотрит в глаз Луны и отыскивает там Льва.
    
     Чу! Ни звука! Слышите? Там, там за хребтом, где в безмятежности почивают черепахи, где в сердце клином сходятся немота утренних небес с мрачным шепотом африканских колодцев. Слышите этот невнятный гул? Это горн. Горный горн. Святая эта земля трубит - неясный рассвет брезжит над горами, брызжет апельсиновым соком вскорь взойдущего солнца на наши растрескавшиеся руки. Братья! Надежда вновь улыбается нам. Ее улыбка девственна как звук этого горна. О, воздух гор, прозрачный хрусталь, труби же сильней! Пусть разгорается рассвет, а с ним разгорается и Охота! Золотого Льва гонят прямо на нас! Я уже чую его дыханье - эта симфоническая ода в кровавые хлопья разрывает мне сердце, я уже слепну от блеска его глаз - самая звездная ночь по сравнению с ними - кинематограф и я уже таю, растекаюсь от его улыбки - о услада моих рек и майских садов, о приди, приди же скорей, мы вместе возляжем за единой царственной трапезой и прекраснейшие девы Эллады будут услащать нас пением и благовонными маслами, а когда стемнеет и земля будет пить молитвы сверчков, мы сядем с тобой на берегу Эгейского моря, в черте самого прибоя, в добротные, обитые кумачом дубовые кресла, обернемся в пурпурные мантии, станем вести неторопливую, покойную нашу беседу и седой аэд-Океан будет вторить нам печальными песнями альбатросов.
     Чу! Очнитесь, братья! Я требую действий! Сорвите с меня цепи, освободите от колодок ноги, отверзните двери моим морям - пусть разноцветные звери с захлебывающимся ревом понесутся по пустым, ошалевшим от пыли и зноя проспектам всех мировых столиц. Нищие! Латайте волынки - подманим Льва кельтским вересковым медом, вопьемся в его золотое брюхо острием рыцарской баллады - да вспыхнет праздник Охоты! Teutonus furor! Я требую действий! Руки - за дело. Глаз - следи и бей. Негры - хватайте ваши там-тамы. Ритм, давайте ритм охоте. Пусть все обратится в лавину огня и крика. О бейте, там-тамы! Сине-красные зубастые копья, танцуйте. Войте, волынки! В бой! В бой! На Золотого Льва! Он идет прямо на нас, не упустите, хватайте хитрого зверя. Маните Льва, киньте перед гостем дорогие подарки - осколок ключицы св. Павла, кусочек от гроба Господня, последнюю луковицу французской крестьянки, умершей с голоду, грязно-желтого альбатроса не позабудьте, меднопахнущий волос с головы королевы Непала, усохшую розу венецианских мистерий, слезу утонувшего в мае ребенка, а главный подарок - крыло Девы Марии, позолоченное и умащенное тибетским елеем. Бейте, зулусы, в там-тамы! Окружай зверя, птицу, мираж, пустынника-вихря! Рвите там-тамы! Ревите тамтамы! Мечите тамтамы! Зулусы, бейте громче в тамтамы созвездий. Звездные зулусы, зулусы чья кожа чернее ночи, чей единственный путь - Млечный путь - рубите в тамтамы галактик. Ритм, ритм, ритм, бешеный ритм Охоте! В пляс, в пляс, в пляс чернокожие всадники. Охотники - в ружья! Джипы - в кювет! Патроны - самые разные - букеты фиалок, газетные шарики, алмазы и жемчуг, бразильское золото - в ружье! Обезумевшее солнце каплей повисло на кончике спускового крючка. Солнце с нами - все в ружье! Все в одно ружье: зулусы в ружье, тамтамы в ружье. Горный горн, труби, пой сагу, заклинай, гони, пьяни Льва. Все в одно ружье! Лев близко. Реки - замереть! Ветер - умолкни, стерва! Моря - ссохнитесь! Горы - рассыпьтесь в песок! Мертвые - молчать! Луна - сдохни! Всем - стоп! А теперь - целься...
    
     ...Старый Лорд, воплощение грациозной викторианской чопорности, залпом выпивает чашку крепкого кофе с бренди и забивает в патрон пыж из "Morning Post" от 29.02.1927 г., где помещена заметка о его помолвке с герцогиней К., дочерью одного из старейших и благороднейших семейств Англии, чья родовая башня была возведена еще в Х веке, когда Ричард Львиное Сердце возглавил поход в Святую Землю и собрал под свои хоругви лучших волынщиков Европы; эта леди была в платье из лепестков розовой орхидеи, олеандра, лотоса индийского и асфодела с могил эллинских богов, в широкополой шляпе с вуалью замершего лондонского тумана и угольной гари, она покорила всех золотым ожерельем тонкой работы из тысячи львиных головок; герб, что несли следом два пажа-арапчонка, представлял собой вставшего на дыбы льва на алом фоне, а к платью ее была приколота кровавая шотландская роза с запахом дикого вереска.
     Женившись, Старый Лорд получил с приданым две трети африканских саванн, 1000 душ индейских колдунов, место последнего успокоения в Море Спокойствия; отделанный алмазами, яшмой и лазуритом искусственный глаз, склонность к медитации как дар к свадьбе от индийских мистиков, а также перо гигантского альбатроса, которое он поставил в своем кабинете в чернильницу из уральского малахита, удивленно глядевшую на него сотней зеленых глаз, и никогда за всю свою жизнь им не воспользовался.
     Жена родила ему шестерых сыновей и дочь и скончалась в возрасте 33-х лет от неизвестной болезни, занесенной в усадебные оранжереи черной мухой с оранжевым брюшком.
     Сразу же после ее похорон Лорд возвращает на родину всех своих колдунов, дарит искусственный глаз нищему волынщику, игравшему над могилой покойной песню о Белой птице и запирается один на один с пером альбатроса и малахитовой чернильницей в своем кабинете, где неделями предается созерцанию Регнарек, Последней Битвы.
     Ровно через год он видит отражение Золотого Льва на портрете жены, написанном во весь рост знаменитейшим голландским живописцем (солнечный луч, единственный в том месяце, пробился через бархатную тяжесть портьеры и упал прямо на Его Улыбку за пыльным стеклом) и потрясенный до глубины души открывшейся ему истиной, потерявший с той минуты покой и голову, Лорд седеет за одну ночь, а утром следующего дня раздраженный запахом собственного дома, оставляет сыновей и дочь на воспитание гувернантке, толстой немой немке, над постелью которой висела гравюра "Храм Артемиды в Эфесе", покидает Англию и отправляется в саванну, где вслед за пыжом вставляет серебряную пулю с рубиновым наконечником, омытую в минеральном гейзере, благословленную босым стариком шаманом и трижды поцелованную волхвами со звездой в клювах, затем Лорд вставляет патрон в свой винчестер и соскакивает с джипа в дорожную пыль, которая жжет и подлизывается. Тоскливо и протяжно мяукает в небе гриф. Лорд долго стоит, всматриваясь под ладонь в саванну, в беспомощную бесконечность травяной волны, а ветер-игрун пытается выбить из глаз его хотя бы одну слезинку. Лорд вскидывает наизготовку винчестер, зло передергивает затвор, взгляд его - холод и сталь победителя. Он тщательно приноравливается и стреляет себе в левый висок. Озеро Чад взрывается миллионами розовых лепестков - то фламинго возвращаются к своим фонтанам в Европу. Ветер, ничего не получив, бежит дальше, воя и размахивая руками, гонит перед собой ковыльные волны. С запада не спеша катится угрюмая малиновая улитка. Вглядитесь, это не мираж. Впервые за всю историю - это не мираж. Это - вечер. В сумеречной саванне медленно распускается еще один цветок. На сей раз - красный.