в номер

На главную




Ли.Че.

МОСКВА


Москва будет всегда истинною столицей России. Там средоточие царства, всех движений торговли, промышленности, ума гражданского... Москва непосредственно дает губерниям и товары, и моды, и образ мыслей. Ее полуазиатская физиономия, смесь пышности с неопрятностью, огромного с мелким, древнего с новым, образования с грубостию и представляет глазам наблюдателя нечто любопытное, особенное, характерное. Кто был в Москве, знает Россию.

Н. М. Карамзин

    


    
    

Осень.
60-е.


    
    Вокзал. Пять утра. Высоко под своды залов ожидания поднимается, точно в соборах, гул шорохов и шагов. Бледноватые, замученные жестким сном лица транзитных пассажиров, дремлющих, поджав ноги, на лавках, или в креслах, уронив головы на плечи попутчиков; очнувшихся и зевающих пока совсем немного.
    Хныкнул, примолк, еще хныкнул и закричал, пробудив мать, годовалый малыш.
    - Тише, тише, ш-ш-ш.
    Застонала и перевернулась во сне прикрытая стареньким пальто женщина. Поймал и вернул на место свалившуюся с лица кепку дремлющий на брошенной на пол телогрейке парень. Открыл в соломенной копне волос два испуганных глаза подросток, увидал над собой огромную люстру - где я?- разглядел над ней лепной потолок, видно, припомнил - где, - и снова прикрыл глаза.
    Водит неторопливым изумленным взором по разрисованным высоким потолкам и стенам только один совершенно проснувшийся черноглазенький мальчик-таджик, усевшийся на тюках по-турецки. Ничуть не тревожит мальчика даже храп тучного, в тюбетейке и халате, отца, то и дело пробуждающий смугленькую, худенькую, в поддетых под халат шароварах, мать. Как тут все интересно, столько вокруг людей, и сколько еще того интереснее, наверное, есть.
    Безлюдные, плохо проглядываемые в предрассветной мгле привокзальные площади, с неизвестно для чего мигающими на подступах к ним светофорами. Не дрожащие, никуда еще не спешащие, замершие на путях, электрички. Совершенно пустые перроны и за ними сплетающиеся и расплетающиеся, уходящие вдаль рельсы, над которыми как будто уже чуть слышно колотят, скрежещут спешащие сюда составы со скатывающими свои постели и сонно вглядывающимися в пейзажи темных окон пассажирами.
    Зябко пронзив, рванет и ненадолго замрет пропитанный осенней сыростью воздух. Столько дней дожди да дожди, и небо опять в тучевых разводах. Светать-то будет ли?
    О! Мигнула звездочка пики на Ленинградским вокзале, дрогнула стрелка часов с золочеными фигурками на Казанском, и пристальнее вгляделись в полумрак вдали два каменных фонарщика на Киевском. Хрипнули, потревожив спящих, микрофоны и гулко разнесли весть о первых прибывающих в столицу поездах. Выкатили свои тележки носильщики и устремились к перронам.
    В самом деле, вон, уже видно, подъезжает, подходит, замедляя ход. Тормозя, полязгал железками и стал пропахший смазками и вагонными печками поезд.
    Выглянули из вагонов в черных шинелях, с обалдевшими лицами проводницы и первыми соскочили с подножек. Запыхтел, закряхтел, вытаскивая из вагонов чемоданы, ящики, сумки, тюки, рюкзаки, прибывший народ и, балансируя ими, растянулся по перрону. А встречающие?
    Вон тот, топчущийся с чахловатым осенним букетиком, мешающий выходящим из вагона. Топчется, топчется. Совсем утоптался. Но вот растерянность на лице его сменила пресчастливая улыбка.
    - Цветы. Ну зачем? - вдруг застеснялась улыбкою, в модненькой фетровой шляпке, с двумя чемоданами женщина.
    - Приехала! - светясь радостью, вмиг подхватил он ее чемоданы.
    На других же приезжих лицах ни особого оживления, ни радости. Может, то просто усталость после вагонной ночи. Да и кто его знает, как-то все оно обернется в столице? Больше половины - не москвичи, и на многих лицах откровенная по поводу прибытия сюда тревога. Главное сейчас - не задерживаться.
    Подправил лямки видавшего виды рюкзака, глянул по сторонам, потом зачем-то на небо последний застрявший в вагоне на выходе, вдохнул мокрый асфальтовый дух, сам себе улыбнулся и шагнул на перрон: " Ну, здравствуй, Москва!"
    Недолго стоят опустевшие поезда, постоят и откатят, уступая места другим. Что это за странный прибывший состав? На наш обычный не очень похож, весь упылившийся. Э-э, да это же из заграницы. Иностранная речь. Без сутолоки выходящие из вагонов, изумленно озирающиеся люди; на время убравший свою бесшабашность, аккуратно складывающий чемоданы носильщик.
    Что за страна? Бог ее знает. Варвары-не варвары. Чего про них только не говорят. Страшного, вроде, пока ничего. Так же, как во всех странах, спешат, кто куда, тянут за руки своих варварят... Но, быть может, за иностранцами даже следят? Следят-не следят?
    Проводил взглядом с пистолетом в кобуре милиционер, и уставились вослед прибывшие на экскурсию, в красных галстуках, пионеры.
    В чем же дело? Да очень просто. Речь не наша, одежда взору непривычная, ни костюмов, ни шляп у нас таких нету, и чемоданов таких не продают. А так, все ничего.
    Ой, дождик что ли? Нет, просто по-осеннему моросит. Промокнуть так сразу не промокнешь, но все ж лучше пройти в вокзал.
    Просыпаются залы ожидания, заработали киоски, буфеты. Зашевелились, принялись разворачивать с бутербродами свертки, облупливать яички проголодавшиеся; заморгали, завздыхали, не зная, что делать, еще не обзаведшиеся аппетитом. Не задерживаясь нигде, расходятся приехавшие в столицу; спускается в норы камер хранения транзитный народ. Куда идти?
    Справочная. Огромное табло с перечислением названий далеких городов. Здесь же карта-схема: как проехать по Европе. Но как-то Европой не соблазняются, а, потолкавшись и разобравшись с вещами, отправляются все больше к стоянкам такси и метро.
    Небо наконец посветлело немного. Из моросящей дымки показались на привокзальных площадях силуэты домов. Большущая на стоянках такси очередь вся в чемоданах, ящиках, сумках. Стоит, с надеждой встречая каждую подлетающую к ней машину. Но в сложных раздумьях замирают подкатившие таксисты, чего-то медлят и уже посадившие одного-двух пассажиров, призывая и других ехать теми же маршрутами. Как-то уж они совпадут?
    - Да чего тут, мать, ехать? Тут идти-то пять минут, - туго понимает с десятипудовой поклажей невыгодную "мать" задумчивый таксист.
    - Поговори у меня! - подлетел к нему вредный с красною повязкой распределитель.
    - Везу-везу. Чего ты?
    Обремененные небольшим грузом предпочитают метро, оно уже открылось. Защелкали набитые пятаками автоматы. Побежал по эскалаторам и лестницам переходов торопливый, привычный к сутолоке, столичный народ. Мало-помалу растворяется в ней и не столь проворный народец приезжий.
    - Не скажите, как до Филей проехать?
    - "Филей"? Фили, Фили... Ой, не знаю... Ну так что, что в Москве живу, отродясь там не бывал.
    - До Филей, говорите... Значит, так: в эту сторону до Арбатской езжайте, там переход и - до Филей.
    Хорошо сказать "переход", а если никогда не переходил.
    -Сп-пасибо.
    Отделанные гранитом и мрамором залы с рядами колонн, лепные повсюду узоры, рисунки, мозаики, подсвеченные витражи и... мало обращающие на все то внимания перемешивающиеся потоки спешащих по делам и на работу людей.
    Утреннее метро. Езда в нем требует определенной сноровки: проскакать, никого не задев, по эскалатору, суметь увернуться от навстречу бегущего, не споткнуться о подставленную под ноги поклажу, вовремя успеть проскочить между смыкающихся створок дверей и не засесть кому-нибудь на колени в тронувшемся с места вагоне.
    Усевшиеся в нем да и вставшие рядом тут же раскрывают свои чтива: газеты, журналы, ученые труды, все в формулах тетради, в которые, вычитав что-то, черканут еще карандашиком. Многие, кому повезло с местом, не прочь и доспать, включив в мозгу до нужной станции будильник. В эти утренние часы плотность людей в вагонах необычайная, и дверкам с наивным "не прислоняться" случается испытывать на центральных станциях ого какой напор. Но, при этой царящей внутри вагона сутолоке, нельзя сказать, чтоб все в ней были взаимно равнодушны. Не погрузившиеся в чтение и дрему осторожненько, иногда и украдкой, друг друга разглядывают, встретившись взглядами, отводят их в стороны и снова принимаются ими блуждать, отыскивая объект поинтересней. Много чего интересного можно здесь наглядеть: кто как выглядит, держится, во что одет, новые фасоны одежды, а то и просто чье-нибудь доброе, разумное лицо, без всякой фасонности. Встречаются и мало привлекающие внимание субъекты, одетые небрежненько, во что попроще, по утрам хмурые. Но в центре внимания, конечно же, столичные модники.
    Вон два со взбитыми хохолками молодых человека в остроносых башмаках и узеньких брючках. Переглянулись лукаво и тут же опустили взор, чтоб не терзать его вошедшей старушкой. Напротив них тоже в беретике модница, в замысловато повязанном газовом шарфике. Подняла от книжечки взгляд и тут же привстала с виноватым "Садитесь, пожалуйста".
    - На следующей выходите?
    - Выходим-выходим.
    Особенно-то здесь не расчитаешься, не разоспишься. Пора пробираться к дверям. В самом деле, хватит метро. Выходим.
    Центр. Неповторяющегося облика улицы, площади, бульвары, улочки и переулочки, по большей части без прямо-широких проезжих частей. Проехать по центру довольно мудрено: то и дело повороты, развороты, светофоры, милицейские жезлы, запреты на въезд и туда, и сюда. Встречаются и откровенные улочково-переулочные лабиринты, в которых неискушенному водителю хоть плачь. И здесь, в старом центре, ни одного похожего на другой рядом дома, домика, здания; они всех стилей, всех времен; но и так себе домики довоенной постройки на фоне современных безликих домов-коробок кажутся чем-то античным, не говоря уже о старинных, с барельефами, колоннами, пилонами, скульптурами, зданиях.
    Впрочем, снующий по центру народ их просто так не разглядывает.
    - Что?.. Где ГУМ? Да вот же он.
    И сколько желающих в него попасть. Шажком, шажком, глядишь и внутрь засосет.
    Да тут же кислорода нет. Зато чего здесь только нету: отделы галантерейные, канцелярские, спортивные с плотностью товара необычайной; отделы радиотоварные с ревущими пластинками; отделы обувные, почти неподступные; отделы гастрономические, потрясающие обилием свежайших деликатесов воображение и самих москвичей; отделы сувенирные с грудами поделок для захламления квартир; отделы второго этажа с уходящими вдаль рядами плотно навешенных курток, плащей, платьев, пальто, ко всем которым подошла бы стандартная бирка "для бедных", кабы не цены.
    Пробиваются, проталкиваются, протискиваются, норовя разглядеть нужный товар. Удивительно все ж крепкий у нас, прикативший со всего Союза народ: многие обегающие ГУМ, быть может, уже после Пассажа и ЦУМа, побегут и дальше приглядывать, примерять, покупать приглянувшийся наконец-то товар. Зорко вглядывается в каждую вещь покупатель: не сойдет ли как за иностранную? Крутит ее и эдак и сяк. Но нет - никак не сойдет. Наша вещь, она, и есть - наша вещь.
    Покупок, в общем-то, не так и много, больше энтузиазма и борьбы.
    Очередь. У, какая длиннющая. Куда стоит - не поймешь: начала нигде не видать. В никуда!?
    - Чего давать-то будут?
    - Да кто знает?.. Ждем.
    Чего-то, видать, про себя все ж знают, нечто просто так будешь стоять в такой духоте.
    Фонтан в центре ГУМа обдает кой-какой моросящей прохладой. Еще бы хоть не надолго пригасить стоящий здесь гул.
    - Внимание! Найден кошелек! Потерявшего просим подойти в отделение милиции.
    - Внимание! Если вы потерялись в нашем универмаге, встречайтесь в центре зала, у фонтана.
    Морожнеца, что ли, поесть?.. Вкусно... Уж заодно и газировки с сиропом попить... Холодненькая, в нос вдарила. Чего б еще тут приглядеть? "Ювелирные изделия". Ладно, допьем - зайдем.
    Серебряные вазочки, подстаканники, позолоченные ложечки, рюмочки. На черном бархате серьги, кольца, браслеты, колье. А брильянты блестят как! Ух ты! Только минуточку... Это как же все рубли, без...копеек!? Сколько ж надо на такое работать? Даже если не есть, не пить, не спать, а только работать... Нет, этакого блеска не осилить. Пошли отсюда быстрее.
    
    

70-е.


    
    Повернем-ка прям сейчас за угол и выйдем на большую площадь. Да, вот она, Красная площадь, всегда почему-то нежданно предстающая взору. Красная площадь! Она, широкая, мощенная волнами булыжных камней, с идущей от башни к башне кирпичной, с зубцами стеной. Правда, сегодня не с таким высоким голубым, как на открытках, небом. Но, все равно, она: с бродящими по ней туристами, с вечной любопытной возле мавзолея толпой, с торжественным, призывным боем Спасских часов. Кто только по площади этой не хаживал: со всего света цари, короли, императоры, президенты, правители. А уж сколько ее перетоптало простого-то люда! И чего только спокон веку здесь не вершили: и кровавые битвы, и лютые казни, и торжественные парады, и помпезные похороны.
    Движется к Боровицким воротам народ, надумавший поглядеть кремлевские древности: православные соборы, с музейными диковинами Оружейную палату, колокол и пушку-Царей, - все то, что стащили на алтарь государства русского древние мужики. Глянули б они на все творящееся здесь сейчас - то-то б рты пооткрывали. А мы?
    - Грандиозное строительство Кремля конца пятнадцатого - начала шестнадцатого века имело цель создать совершенно новый архитектурный облик Москвы, привести его в соответствие со значением города - столицы русских земель, - торопливо наговаривает возле Успенского собора экскурсовод приоткрывшей рот из далекой провинции группе. - Строительство велось при участии зодчих из других русских городов, а также итальянцев, приглашенных великим князем московским Иваном III, при котором завершилось формирование единого русского государства. Выдвинутые перед ними задачи не имели прецедента в русской истории. В художественном образе столицы должна была воплотиться владевшая в то время умами идея Москвы - "третьего Рима", преемницы великих Римской и Византийской империй.
    - Кремлевские стены соединяют двадцать башен. Очертания стен Кремля, подобно четырем своим предшественникам, имеют форму неправильного треугольника, напоминающего сердце, - вторит одному другой экскурсовод, недовольно взирая на группу школьников, предпринимающих попытку Царь-колокол добить.
    Возле разнокупольного собора Василия Блаженного аквариумы туристических автобусов и с фотоаппаратами на изготовку группа дисциплинированно озирающихся иностранцев: в ровненьких на головках завитушечках стареющих дам, аккуратненьких, отутюженных старичков, спортивного вида девушек и парней.
    - Мадам, месье, - собирает их внимание, без особого, впрочем, нажима, премилая, с чуть ироничным глазами женщина-экскурсовод. Скользнула взглядом по кремлевской стене и на минуту задумалась.
    Что видят они здесь? Конечно же, дивятся такой не схожей с их архитектурой. За четверть часа им надо рассказать про Русь Петра, из нищеты начавшую свой новый путь самосознанья, про всю в дымах, почти без лика, молчащую Москву двенадцатого года да еще и про то, как поднимали этот над куполом флаг того же цвета, что реял и над Марсовым полем Парижа. Неужели ж, навертевши головы по сторонам и наменявши свое барахло на резные деревяшки с рашен водкой, только и уяснят себе, что побывали в большой, богатой стране, живущей за странную идею счастья в ужасно дискомфорте и изоляции от всех цивилизованных стран?
    Внимают, однако, прилежно, в глазах изумленье детей. Ох уж это не переходящее ни во что при взгляде на наше и нас удивленье заезжих людей. Да ладно, пусть поглядят. Поразглядывают и наши лица. Да пусть глядят, на что хотят.
    Там набережная Москвы-реки и Большой Москворецкий мост, а туда немного подальше - Большой Каменный. Если где-то здесь, между мостами, перепрыгивая Москву-реку, подвзлететь, то можно попасть в самую любимую операторскую точку на Кремль. И по сей день апофеоз редкого, преисполненного высокого пафоса, фильма обходится без чарующей панорамы отсюда. Откуда уж панорамисты снимают? Забираются со своими камерами на крыши домов или взлетают на вертолетах?
    Башни стен, увенчанные рубиновыми звездами, белоснежные соборы, горящие золотом и в непогоду на них купола. Как пелось про это радостно и просто: "Утро красит нежным светом стены древнего Кремля, просыпается с рассветом вся советская земля." Куда-то разбежались сейчас, побросав простые краски ликования, наши утренние поэты.
    Но всему свое время. Вот и еще подзабытые кинематографическим оком, недавно так любимые им объекты. Уходящие вдаль величавые гранитные набережные и возвышающиеся над ними мосты, по которым бродили когда-то с песнями и первыми несмелыми надеждами экранные влюбленные.
    Всегда малолюдны изгибистые набережные с бесконечной вдоль них чередой уже вовсю дымящих заводов и фабрик, с нескончаемой вереницей уже катящих по мостовым облепленных грязью грузовиков, легковушек, пикапов. Задвигалась, заработала, запыхтела дымами столица. Но все ж она не столько рабочий, сколько чиновничий город. Бессчетные на первых этажах магазины, почты, ателье, сберкассы перемежаются то и дело со всевозможными стройреммонтажами, союзучхозтрестами, машснабсбытами. Дома с архитектурой поприличней непременно при черной табличке: министерство или НИИ. Не существует проблемы, которую бы не взялась исследовать и разрешить столица. Занимающихся бумаготворчеством учреждений не счесть, и занимаемые ими площади вполне под стать территориям заводских гигантов, простирающихся по городу на многие километры и овевающих его денно и нощно своими ядовитыми дымами. В центре, надо сказать, воздух и без заводских гигантов не больно хорош: нет-нет, да вытряхнет из себя бензиновую гарь грузовичок или обкурит целый квартал едким химическим запашком фабричка; хотя изредка можно учуять в каком-нибудь переулочке и ласковый запах пекарни.
    
    

80-е.


    
    А ведь уже обеденный час. Высунулись из столовок хвосты проголодавшихся очередей. Обеденный перерыв. С кефиром и булками прошли в платочках и перепачканной штукатуркой одежде низкорослые женщины. Судя по говору, не москвички. Разучилась столица выполнять простые работы, вот и зазывает на них согласных за не бог весть за какое жилье маяться в ней лимитчиков.
    Чего они тут штукатурят? Вон свернули у останков старинной кирпичной ограды и уселись на свежеструганные доски возле приземистой, темнеющей глубокими, без окон глазницами, церквушки.
    - Что здесь будет?
    - А шут его знает.
    Ясно - только тачку проклятую катите.
    Много в центре этих увенчанных луковками церквушек, не дорушенных до конца лишь потому, что негде было хранить дрова. Теперь их взялись реставрировать, чего-то в них разглядев трогательное и совсем незловредное.
    Как темно и сыро, даже в моросящем холоде снаружи, пожалуй, теплей и уютней. Низкие овальные своды, аляповатая по потемневшему камню резьба и кучи мусора на земляном полу. Лампочка под потолком. Кто-то там возится.
    - Эй, привет, борода. Чегой-то ты туда забрался? Реставрируешь?.. У, злой какой. Не сердись, не буду тебе мешать, посмотрю только.
    Так вот и будет по сантиметрику - тюк-тюк - весь день тюкать. Н-да, работка. Так вот, кто здесь храм божий различает.
    - Прощай...
    - А-ай, а-й.
    Надо же - эхо. Колупай старайся, чтоб такому же бородатому лет через триста было, что колупать в затаившихся под куполами молящих страстно шепотах.
    Ох уж эта трогательная старина, с уцелевшими кой-где названьями не больно больших улиц: Полянка, Ордынка, Волхонка, Солянка. Разумеется, улицы, что побольше, давно вековечат вождей имена. Хотя вдруг нежданно-негаданно явились из забвения Остоженка с Пречистенкой - иссякает в сердцах людей любовь к пролетарским вождям, да и новые наши правители стали грозиться всем этим Красносталетрубопроводным старые мирные их названья вернуть, что и кстати, ведь читающему про московскую старину и сейчас может сдаваться: древняя Москва в другом совсем государстве была.
    А уже и потемнело не больно рассветившееся за день небо. Седьмой час. С гордым "В парк" пролетают по улицам, разбрызгивая лужи, такси.
    - Лишнего билетика нет?
    - Какого еще билетика? Неужели не видно, - одет-то как и авоська в руке, - что в булочную иду.
    Да и так, и вообще по-всякому в театры сейчас стали ходить.
    Виновато поглядывая, опасаясь безбилетной толпы, пробираются к театральным дверям входящие по одному, галантно и важно подводят к ним своих дам всех возрастов кавалеры.
    - Все! Все! Товарищи! Товарищи! Да нет же у меня больше лишних билетов, - умоляет отпустить его продавший лишний билетик, пытаясь броситься вслед за счастливцем. - Как это? Как это сдачи не надо!?
    Ну вот, те, кому повезло, прошли, и вот оно, театральное начало, - вешалка.
    - Пожалуйста, ваш номерок. Бинокль брать будете?
    - Нет, спасибо, не надо... А программку? - Программку дайте, пожалуйста.
    У зеркал фойе поправляют нежными прикосновениями свои прически дамы, трогают узлы своих галстуков мужчины. Заполняются залы. Из оркестровых ям послышалась ласкающая слух увертюра настройки.
    - Садитесь, садитесь. Сейчас начинают.
    Темнеют залы - стихает гомон. Дрогнули и поплыли, раздвигаясь, занавесы. Сейчас, сейчас...
    Уныло потолкавшись у театральных подъездов, расходятся не осчастлививленные лишним билетиком театралы.
    Ну и куда теперь? Еще не поздно.
    
    

90-е.


    
    Можно просто прогуляться по центру: по прошествии десяти лет его не узнать. Подновленные фасады старинных помпезных зданий, бережно отреставрированные старые особнячки, шикарно отделанные магазины, бары, кафе, рестораны, и даже небольшие магазинчики и ларьки не без претензий на некий дизайн. Ларьков в иных местах как в чаще деревьев, буквально не дающих пешеходу пройти. Но больше всего в центральных экстерьерах дивят пестрящие повсюду вывески, одна иностранней другой, и даже, что ни обычный троллейбус, автобус, трамвай, то непременно "Volvo", "Topic", "Kit-Kаt" и "Pall Mall". Даже не очень и радуют возвращенные улицам их старинные имена: Тверская, Никольская, Маросейка, Ильинка, Варварка, Воздвиженка, - и явившиеся из небытия Мясницкие и Красные Ворота и Патриаршие пруды. Вывески на улицах как-то заметнее, и, если встретится таковая на русском, то опять же "Садос", "Салита", "Эрлан" и "Эдем". Да знает ли это ларек, почему он "Эдем"?
    - Скажите, почему вы "Эдем"?
    - Не знаю, извините. Что хотите?
    - Ах да, "сникерс" и "нескафе", пожалуйста.
    Уж скорей бы "Эдемом" мог обозваться Петровский пассаж. Кущи продаваемых в кадках деревьев, веющая откуда-то прохлада и среди блистающих салонных красот прелестные порхающие продавщицы-девы. И в нем есть все-все: все желаемое, мыслимое и немыслимое тоже, от чего буквально помутиться может разум. Правда, для нахождения желаемого нужно еще разобраться в этих "Nina Ricсi","Bali", "Rivoli". Их пустынные салоны простой люд вообще посещать опасается, уж больно кусачи на всех товарах поверх латинских эсок две палочки.
    Глухие шаги через зал. Открыв дверь салона, впустила в него запах дорогого парфюма стильно, шикарно одетая пара. Во взгляде холодное, без наигрыша презренье ко всякому, чей доход уступил ее приходу хоть доллар. У обладателей такого взгляда доходы значительны, и к некоему к прочим презрению просто обязывают, что и понятно; но вот, как вычисляется при встрече взглядов этот единственный доллар, то - таинство таинств.
    Учуяв покупателей, вспорхнули стрекозами феи-продавщицы. Затрепетали в их с ярко накрашенными ноготками пальчиках дивные амбры.
    - Вот это из новейшей коллекции, даме должно понравиться обязательно.
    - Нравится? - подал той, усаженной в кресло, надушенный тампон кавалер.
    Хладнокровно нюхнув, смолчала та.
    - А это? - поднес он ей еще один благоухающий тампон.
    - Нет!! - взревев, рванулась из кресла дама.
    - Как знаешь, - выходя за ней, ледяно обронил кавалер.
    Обычная ссора ничего не видящих вокруг себя богатых и сытых. Видно, шли что-то купить, да поругались дорогой.
    Вмиг приуныли, приземлились парфюмные феи, лишь косо взглянули на так себе ввалившего в салон, пузатика.
    - Духов мужских?.. И женских еще?.. Ну вот, если хотите понюхать... Это цены в доиче марках, а это вот в долларах.
    - Заверните эти и эти. Только быстрее, некогда нюхать, - спешу.
    - Да-да, - проворно заработали красочные пальчики. - Заходите к нам еще. Будем очень рады.
    Может, стоит зайти в магазинчик рядом попроще. Правда, товар в нем не больно поймешь от кого; так, на ту тему все больше фантазии. Но много товару, и навешан преплотно. Это костюмчики, это блузочки, это юбочки. Вот эту, разве, снять посмотреть.
    - У-й! Ой, как ты меня напугал!
    Уселся тут в кофточки, юбочки, здоровенный какой, в пятнистой форме, чертов секьюрити. Ух, этот засевший на охране барахла десант.
    Нет, пошли отсюда. Уж скорей бы снова в моду вошла чисто духовная жизнь.
    А на улице...Ну и погодка. И зонты в такую не к чему: то сверху, то сбоку, то снизу обдаст холодной изморосью ветер. Пусты на Бульварном кольце промокшие скамейки; в поредевшей листве потемневшие от дождей деревья, кусты; редкие, втягивающие головы в поднятые воротники и высматривающие лишь под ногами лужи, прохожие. Мокнут в сумерках два каменных Гоголя, один в глубоком раздумье, другой - совершенно ушедший в печаль. И только малыши, в комбинезончиках и шапочках цветов недавнего осеннего багрянца, скрипят-раскачивают на бульварах качели, не замечая никакой непогоды.


дальше начало
   
<00000291 00000291 >



TopList UP.RU - Internet catalog