Старая Наста неподвижно, чуть склонив голову набок, сидит у стола в старческой медитации, беззащитна, как ребенок. На столе затянутая марлей скринка молока и пожелтелое, расплывшееся сало. Руки Наста устало сложила на коленях. Глаза ее, цвета усохшего от солнца василька, широко распахнуты, зрачок от этого смотрит испуганно. В окно ребячливо запрыгнул столп предзакатного света, обнажив в кухонной полутьме невесомый хоровод пылинок. Наста совою смотрит сквозь пыль, не замечая ее. Она слепа вот уже тридцать лет. Все, на что способно ее зрение - отличать ночь ото дня. Но и этого хватает человеку, чтобы жить. Наста не ест хлеба даром. Быть иждивенкой не приходит ей в голову. Она ухаживает за скотиной и знает, что и где растет в огороде. На ощупь - если глаза ее совсем не видят, то руки видят замечательно. Время не знает Насту, Наста не знает времени. В течение всего этого столетия ни одна власть не сумела сделать Насту счастливой. Как, впрочем, и сделать ее несчастной оказалось не под силу никакой власти. Кто только не мелькал перед ее глазами, когда те были еще зрячи: царский урядник, польские жовнеры, люди в буденовках, черные мундиры эсэсовцев. И сейчас, под невидящим взглядом одинокой селянки, никогда не имевшей ни своей семьи, ни своих детей, не покидавшей родного предела дальше соседней деревни и никому за всю жизнь не сделавшей ничего дурного, планета вертится как большое, но недозревшее яблоко... Закат заливает морщины Насты розовым маслом. В доме терпко благоухает свежескошенным лугом и звенит тишиною. Тишина в вечерний час всеобъемлема и безгранична: слышно, как пляшут в воздухе пылинки. В центре этой тишины, всем существом ушедшая в прошлые лица, находится Наста. Она чуть, уголками губ, улыбается - видно, чувствует тепло, подаренное ей озорным лучом. По улице, грустно и тяжело, цокает лошадь, скрипит надтреснуто телега - им не удастся разогнуть эту тишину, они только сделают ее плотней, хоть бери нож, нарезай кусками и клади в карман... Завтра наступит Святой День, Пасха. И потянутся к бабе Насте старухи и тетки с окрестных деревень. Станут приносить нехитрые гостинцы: кто масла кусок, кто сало или сметану, кто пирог, а кто и бутылку водки придвинет к праздничному столу. Будут просить Насту: "Наста, помяни моих". Наста отвернется в угол, где висит, до черноты прокопченная чадом крестьянского быта и годами, Богоматерь с младенцем, станет благоговейно теребить подол юбки и класть глубокие поклоны. Слепой глаз ее удивленно посмотрит сквозь икону, и Наста примется даже не молиться, а петь. Тонким детским голосом, никак не подходящим к ее девяносто одному году, Наста споет Божьей Матери про "заумарлыя душки", "пра Татцяну", "пра Йвана", "Пра Канстантына з Несцяро-ушчыны", чью могилу, наверное, уже не носит земля на лице своем. И в этом чистом сосредоточении, светлой работе памяти, перед ее глазами, не теми, которые могут отличить только день от ночи, а теми, что внутри, что видят дальше и зорче обычных, пройдут перед Настой целых пятьсот человек. Их здесь помнит и знает. И говорит с ними только одна Наста. Только для нее они живые, ибо если есть в ком память о человеке, тогда человек жив еще. Кто-то будет тихонько приходить, кто-то выходить, какая-то тетка не то в скорби, не то в умилении заплачет про себя. Девочка лет пяти в мурзатой красной курточке будет нетерпеливо дергать мать за рукав и шепотом спрашивать, когда же все пойдут есть кулич. Помянувши всех и перекрестившись напоследок, Наста устало опустится на стул, чтобы еще раз, уже в себе, воскресить того, этого, всмотреться в их лица, вслушаться в их голоса. Под иконой будет догорать свечка. А люди разбредутся по окрестным погостам. Когда умрет и Наста, с нею окончательно умрут и те пятьсот, а пока... А пока, завтрашний день - первый настоящий весенний день. Веселый день, погожий, теплый. Березина будет скользить по краю лесной чащи, понесет свои воды к далекому морю, питая встречные поля, деревни, города окрест от груди своей. Захочется уйти за околицу, покинуть насиженные места, встать посреди простора, где горизонт теряется в солнечной золотистой дымке и крепко врасти головою в небеса, а ногами в землю. Захочется стать великаном. Человечищем. И ближе к вечеру разнесется, смешается с тишиной деревни, повязнет в едва позеленевших ивах у реки клекот первых возвернувшихся домой аистов. Таких облезлых и уставших. Deus conservatum omnea noster et lux perpetua luceat eis. Amen...

Минск