в номер

На главную




Андрей Полонский:
МИФ И СУДЬБА ЛАВРЕНТИЯ БЕРИЯ

Самуил Лурье:
МИХАИЛ ЗОЩЕНКО - КЛОУН, ФИЛОСОФ, ЗАКРЫТОЕ СЕРДЦЕ

Предисловие:


    В классической магии считается, что самый опасный и перспективный способ попасть в скрытые, но существующие рядом с нами миры и измерения - встать между двух зеркал. Отражения начнут множатся, можно и душу потерять, однако, если вглядываться, увидишь такое... Образы, призраки, никаких канонов, все общие представления разрушаются. Особенно если не один ты стоишь, а с приятелем, подругой, недругом, незнакомцем, - комбинации, истолкования и сюжеты приобретают головокружительную глубину...
     "Палач и художник" - одна из самых банальных тем в русской, особенно в русско-советской культуре. Сталинобежов глядит с прищуром на Ахматоштака, и ничего хорошего Ахматоштаку этот прищур не сулит. Однако индивидуальности, погруженные в реальную историю, порой сильно запутывают черно-белый поединок архетипов. Михаил Зощенко был не рядовой художник, Лаврентий Берия - не ординарный палач. Поставишь их меж зеркал, - голова закружится.
    Кстати, говорят, что они и лично знакомы были...
    Особо рекомендуется для лиц с развитым воображением.

            Станислав Никольский


Андрей Полонский

МИФ И СУДЬБА ЛАВРЕНТИЯ БЕРИЯ



    Лаврентий Берия - один из главных персонажей шестидесятнической и постсоветской демонологии. Палач, руководитель карательных органов в самые мрачные годы, виновник гибели сотен тысяч ни в чем не повинных граждан, садист, лично пытавший людей. Хрущев цинично признавался: "Мы тогда все старались выгородить Сталина. Берия казался очень удобной фигурой". Беззастенчивый карьерист, якобы отравивший самого вождя (версия, гулявшая в 1953 г. и получившая специфическую интерпретацию у Абдурахмана Авторханова), готовый совершить государственный переворот и залить страну кровью.

    "Если бы Берия пришел к власти, он в первую очередь уничтожил бы партаппарат" - это из ночных кошмаров некоего партаппаратчика, проработавшего на Старой площади до 80-х годов.
    И, наконец, чтобы картина была полной: негодяй, насильник, использовавший сполна право первой и последней (рассказывают, бывало и такое) ночи, - подсыпал жертвам в чай снотворное и потом. Подробности подскажет разгулявшееся воображение читателя 90-х годов, прикупившего сочинения маркиза де Сада и галицийского дворянина Захер-Мазоха. Интеллигентный Олег Чухонцев напишет: "Гуляет по улицам кат в сапогах" (не ручаюсь за точность цитаты). А какая богатая тема для кинематографа! Особенно современного. Эротика и ужасы.
    Сомнения в господствующей интерпретации судьбы Лаврентия Берия стали появляться давно. Интерес оправдан: масштабное зло привлекает. В нем есть тайна. Булгаковская тема: Воланд против пошлости. В личности Берия (по советским источникам) зло было сконцентрировано настолько, что он вырастал в фигуру, подобную Александру Борджия (увиденному глазами Савонаролы). Это порождало сомнения внешнего ряда: их условно можно назвать романтически-инфернальными.

    Советская история где-то с середины 30-х годов казалась вереницей настолько безликих персонажей, что некий садист и развратник, человек с выраженными желаниями и страстями, подобный не кролику, ожидавшему своей участи, а удаву, рискнувшему гипнотизировать самого широкогрудого кремлевского горца, поставивший жизнь на карту и проигравший ее, вызывал, пожалуй, извращенные симпатии.
    Как-то мой сосед по больничной койке Алик Гомреклидзе, умник, порочный настолько, насколько могли быть порочны в советское время лишь преуспевающие и веселые грузины, рассказал несколько тбилисских баек. Сказки о Лаврентии Палыче тянули если не на Шекспира, то точно на Голливуд.
    Паоло Яшвили вернулся однажды домой, начал собирать вещи. Его друзья спрашивают: "Паоло, ты, собственно, куда?" А он им: "Я такого человека на улице встретил, такое лицо - не могу в одном городе с ним находиться". Человеком, которого встретил классик грузинской поэзии, был, разумеется, Берия.
    Пришел Берия арестовывать Константина Гамсахурдия, а тот лежит в постели. И выбросил по мингрельскому обычаю к порогу тапку: убирайся, мол, видеть тебя не хочу. Берия развернулся и ушел. Чтил национальные обычаи.
    Полюбил Берия девушку из Сухума. А она сказала: .Буду твоей, мол, если выстроишь мне в горах настоящий замок, точную копию замка из книжки про кота в сапогах. Но сроку тебе неделя.. А Лаврентий по молодости архитектурой увлекался. Нарисовал проект за ночь. Потом арестовал всех абхазских строителей. .Не только вас, мол, детей и жен расстреляю, если не успеете..
    Успели. И до сих пор можно видеть живописные развалины чуть выше озера Рица.
    Уже потом, после просмотра "Покаяния", в котором Тенгиз Абуладзе добился едва ли не портретного сходства своего главного героя (в котором все равно угадывается нечто латиноамерикански-романтическое) с Лаврентием Павловичем, я прочитал в газете "Сегодня" фрагмент переписки К.Гамсахурдия со своим вельможным земляком. Письма свидетельствовали, что между отцом первого президента независимой Грузии Звиада и палачом советского народа были отнюдь не натянутые, напротив, скорее приятельские отношения. И маловероятно, что один из них когда-либо пытался упечь другого за решетку.
    .Могли насторожить и некие общеизвестные факты.
    Берия был назначен наркомом внутренних дел в конце ноября 1938 г. Сразу же прошла амнистия многих видных специалистов, военных, деятелей культуры. После 1942 г. он уже вроде бы не работал в органах (с министрами госбезопасности Абакумовым и Игнатьевым у Лаврентия Павловича были достаточно холодные отношения), а вернулся в объединенное МВД лишь в марте 1953 г. и вновь объявил амнистию.
    И, наконец, третий круг сомнений, назовем их житейски-эстетическими. Как-то советский поэт Е.Евтушенко рассказал, что был в начале 50-х годов на дне рождения некой девушки-десятиклассницы, хорошенькой, но с толстыми ногами, любовницы Берия. Я не слишком люблю Евтушенко. И склонен (быть может, по наивности) полагать, что если ты когда-либо ел именинный пирог, то вряд ли имеет смысл писать потом про полные ноги, пороча тем самым свою былую приятельницу и вкус всеми к тому времени уже ошельмованного ее покровителя.
    
     * * *
    В архивном журнале "Источник" за 1993 год историк Борис Старков собрал и прокомментировал документы марта - июля 1953 г., объединив их под общим названием "Сто дней лубянского маршала". Складывается крайне любопытная картина.
    Сразу после смерти Сталина Берия говорил Микояну: "Надо восстановить законность, нельзя терпеть такое положение в стране. У нас много арестованных, их надо освободить, зря людей не посылать в лагеря. МВД надо сократить; у нас не охрана, а надзор за нами". 9 марта он же, выступая на похоронах Сталина, обратил внимание на "гарантированные Конституцией права личности". В марте 1953 г. МВД направило в ЦК предложение о прекращении дела врачей, ленинградского и мингрельского дел. Проходившие по этим делам люди были реабилитированы. МВД выступило с требованием амнистировать всех осужденных внесудебными органами. Против выступил тогда Хрущев. Несколько позже Берия подготовил проект освобождения осужденных за контрреволюционную деятельность. Президиум ЦК был против, чем и объясняются странности так называемой бериевской амнистии.
    16 июня, почти накануне ареста, Берия настаивал на необходимости "ликвидировать" систему принудительного труда ввиду экономической неэффективности и бесперспективности". ГУЛАГ был выведен из подчинения МВД и передан Министерству юстиции. Тогда же разработана комплексная программа улучшения быта спецпереселенцев. Сохранилась директива за подписью Берия, в которой предлагалось МВД Крыма "изучить политические, социальные и экономические последствия возможного возвращения крымских татар на места их традиционного проживания".
    Берия первым заговорил о культе личности, о недопустимости господства партаппарата. В частности, он доказывал председателю совета министров Венгрии М.Ракоши: "Что ЦК? Пусть совмин все решает, а ЦК занимается кадрами и пропагандой". 7 мая 1953 г. министр внутренних дел дал указание: "Отказаться от оформления портретами колонн демонстрантов, а также зданий предприятий, учреждений, организаций в дни государственных праздников"; это указание отменено ЦК 2 июля 1953 г. как "ошибочное".
    Еще более последовательными были предложения Берия по вопросам национальной политики. Он советовал перейти от конфронтации к диалогу с национальными движениями в Прибалтике и на Западной Украине, выдвигать национальные кадры, привлекать к сотрудничеству интеллигенцию, в частности вступить в переговоры с западно-украинской эмиграцией. 26 мая 1953 г. ЦК принял постановление "Вопросы западных областей Украинской ССР в докладной записке тов. Берия Л.П. в ЦК КПСС". После ареста Берия, на июльском пленуме, его рекомендации были названы вредительскими. В опубликованных материалах официального обвинения Лаврентий Павлович был уличен в "огульном оправдании оуновщины".
    Трудно понять, почему такая формулировка не заинтересовала современных историков. Быть может, дело здесь в том, что "оуновщина" в постсоветской мифологии соотносится не с освободительным движением, а с "фашистскими недобитками", поэтому сочувствие злодея Берия злодеям-бендеровцам выглядит в чьих-то глазах вполне естественным.
    По существу, если выйти из-под влияния мифа, политику Берия в марте - июне 1953 г. легче всего определить модным нынче словцом "реалистичность". Так, прекрасно информированный шеф стратегической разведки СССР, во многом, кстати, решившей исход Второй мировой войны (об этой роли Берия предпочитают умалчивать), до последних дней отстаивал необходимость объединения Германии, возвращения к нормальным отношениям с Югославией, предлагал отказаться от авантюр на Западе и Востоке, в чем, собственно, и обвинялся своими противниками. Вот отрывок из стенограммы июльского (1953 г.) пленума ЦК КПСС:
    Молотов. При обсуждении германского вопроса в Президиуме Совета министров вскрылось, однако, что Берия стоит на совершенно чуждых нашей партии позициях. Он заговорил тогда о том, что нечего заниматься строительством социализма в Восточной Германии, что достаточно и того, чтобы Западная и Восточная Германия объединились как буржуазное миролюбивое государство. При таком положении мы почувствовали, что в лице Берия мы имеем человека, который не имеет ничего общего с нашей партией, что это человек буржуазного лагеря, что это - враг Советского Союза. Берия составил письмо, рассчитанное на установление тесных отношений с "тов. Ранковичем" и "тов. Тито". Берия не удалось послать это письмо в Югославию - с проектом этого письма в кармане он был арестован как предатель.
    И так далее, и тому подобное.
    В 1994 г. московское издательство "Современник" выпустило в свет книгу воспоминаний Серго Берия, которая должна была стать бестселлером. Не стала. Быть может, ей несколько вредило стремление С.Берия изобразить своего отца ответственным государственным деятелем, одним из умнейших в сталинском окружении, отстоять его доброе имя перед лицом интеллигентов-шестидесятников, которые создавали послесталинскую мифологию.
    Миф может быть разрушен только романтизированной версией биографии. Берия, предстающий перед читателями как любящий муж и отец, делящийся с семьей планами и сомнениями, несколько теряет в демоническом блеске и соответственно в интересе к своей персоне уставших от игры в перевертыши наших современников. Однако многие факты достаточно убедительны; можно предположить, что лет эдак через сто, когда последние заинтересованные лица умрут, воспоминания Серго Лаврентьевича будут проанализированы как исторический источник.
    
    
    * * *
    .Когда речь идет о пугающем мифе (пугающем в том числе и трясиной навороченной лжи), нет смысла продолжать игру пересмешника, меняя только угол взгляда, лишь характер отношения. Выпутываясь из умело сконструированной демонической мифологии, невольно чувствуешь некоторое оцепенение. Хочется взять паузу, чтобы не создать новой легенды.
    Каждый человек живет свою жизнь и имеет свою смерть. Но в мире зыбкой памяти, мерцающих отражений никому не дано предугадать, как слово отзовется, каким мифом аукнется. Думаю, что к этой истории мы не раз еще вернемся. Вернемся к истории.
    Солженицын писал: "Постепенно открылось мне, что линия, разделяющая добро и зло, проходит не между государствами, не между классами, не между партиями, - она проходит через каждое человеческое сердце - и черезо все человеческие сердца. Линия эта подвижна, она колеблется в нас с годами. Даже в сердце, объятом злом, она удерживает маленький плацдарм добра. Даже в наидобрейшем сердце - неискорененный уголок зла".
    С.Берия, размышляя о судьбе отца, доказывает: "Во всем виновата система". Между тем эту систему создавали и на нее работали реальные люди. Это был их выбор.
    
    Итог - задолго до окончательного итога - подвел академик Капица, якобы заметивший Семенову: "Лаврентий Павлович - способный человек. Жаль, что он служит большевикам".



Самуил Лурье

МИХАИЛ ЗОЩЕНКО:
КЛОУН, ФИЛОСОФ, ЗАКРЫТОЕ СЕРДЦЕ


    Покончив с меланхолией, он обещал своим бедным новую "Похвалу глупости" - с эпиграфом из Кромвеля: "Меня теперь тревожат не мошенники, а тревожат дураки""... Бродит по Сестрорецкому кладбищу ожесточенная тень, трогает тростью прутья ограды.
    В двух шагах от редакции "Дела", на углу Кирочной и Таврической, прозябает, приняв цвет дождя, скучная каменная игрушка - трехъярусная цитадель оловянного гарнизона. На главной башне - огромный мозаичный герб князя Италийского, на крепостных стенах, тоже смальтой, - сюжеты из его послужного списка: "Отъезд Суворова из Кончанского в поход 1799 года" и "Переход Суворова через Альпы в 1799 году", - однако же в порядке, обратном хронологии: слева - война, справа - мир. Доброкачественный такой кондитерский стиль; ясно, что коробка была дорогая, конфеты - вкусные. На картинке справа фельдмаршал выходит из сельской церкви, где только что отслужен напутственный молебен, - и остановился на крыльце, и крестьяне с хлебом-солью его обступили в восторге и слезах, - и уже поданы сани с рогожною кибиткой, запряженные в тройку гуськом...
     А в левом нижнем углу картины - две елочки из-под снега. Младшая - совсем дитя, пять лапок короткопалых, одна из них с неестественной кривизной. Эту веточку выложил Миша Зощенко, девятилетний сын мозаиста. В отцовской мастерской - на седьмом этаже, где-то на Васильевском - он чувствовал себя хорошо, как нигде на свете и никогда в дальнейшей жизни.
     Суворовский музей открыли в девятьсот четвертом, 13 ноября. Художника Зощенко наградили золотой медалью. В девятьсот пятом он умер - от разрыва сердца - у сына на глазах:
     "-- Папа, я возьму твой ножичек очинить карандаш.
     Не оборачиваясь, отец говорит:
     -- Возьми.
     Я подхожу к письменному столу и начинаю чинить карандаш.
     В углу у окна круглый столик. На нем графин с водой.
     Отец наливает стакан воды. Пьет. И вдруг падает.
     Он падает на пол. И падает стул, за который он задел."
    
     Это из последней книги - "Перед восходом солнца" - 1943 года, недопечатанной: между двумя сражениями, Сталинградским и Курским, другой полководец разрубил ее, как дождевого червя.

Похвала меланхолии

     Писать такую книгу в сорок втором году, печатать в сорок третьем!
     Это ведь, кто не знает, - как бы трактат о победе. О полной и окончательной победе автора над собственной неврастенией. Так назывался тогда в советских поликлиниках данный недуг, - не исключено, что подобный английскому сплину, или там русской хандре, но вряд ли в точности: это когда тошнит от беспричинного страха, - непередаваемого - сильнее смерти. Когда он, внезапно подкравшись, хватает вас за горло, - цвет жизни гаснет, звук становится глухим и угрожающим, вы, короче говоря, переноситесь в ад, в толпу злорадных демонов: кто зовет к столу, кто - к телефону, а самые безжалостные пытаются вовлечь вас в разговор...
    "Во всей медицине, - пишет в трактате "Страдание" К. С. Льюис, - нет ничего столь страшного, как хроническая меланхолия".
    Зощенко мучился ею сколько себя помнил, но к врачам обратился в начале двадцатых, когда его, так сказать, приняли в литературу, - когда кончилась для него гражданская война за кусок хлеба. Лечили его в точности как Евгения Онегина:
    "Мне прописывали воду и вовнутрь, и снаружи . Меня сажали в ванны, завертывали в мокрые простыни, прописывали души. Посылали на море - путешествовать и купаться.
    Боже мой! От одного этого лечения могла возникнуть тоска".
    Главное - он боялся есть. Не мог себя заставить.
    "Я безумно похудел. Я был как скелет, обтянутый кожей. Все время ужасно мерз. Руки у меня дрожали. А желтизна моей кожи изумляла даже врачей. Они стали подозревать, что у меня ипохондрия в такой степени, когда процедуры излишни. Нужны гипноз и клиника".
    Наконец, в 1926 году, осенью, на краю гибели после очередного приступа, Зощенко поставил жизнь на последнюю карту: он будет сам себе Зигмунд Фрейд и академик Павлов. Разыскать в глубине ума, в потемках памяти - как бы взрывное устройство этого ужаса - и обезвредить.
    Через восемь лет он добился успеха - и воспел его в повести 1935 года "Возвращенная молодость". Ну, а еще через восемь - этот случай самоисцеления описал: чтобы помочь другим страдальцам, но на свою беду.
    Это автобиография, верней - история характера - сверху вниз: юность - отрочество - детство. Самые страшные сцены жизни вперемежку с наиболее постыдными. Все разочарования. Все рандеву с Пошлостью и Смертью. Разгадка судьбы оказалась на самом дне - в сцеплении событий младенчества, вообще-то скорей воображенных, добытых возгонкой снов: как-то мама кормила его грудью во время грозы, и один удар грома был особенно сильный; в этот ли раз или в другой , а только несомненно, что хоть однажды да отняли от груди насильно - рукой, заметьте, отняли грудь; и когда купали в корыте или, предположим, в ванне, - тоже, должно быть, случился какой-то неприятный инцидент, и уж наверное без чьей-нибудь руки не обошлось; а четвертое событие подтверждается маминым рассказом, и от него остался трехсантиметровый шрам: двухлетнего Мишу оперировали - то есть, извиваясь от боли, он увидел над собой огромную, страшную руку с ножом.
    Вот как просто. Четыре взрывателя, четыре знака: грудь, рука, вода и гром. Поэтому снятся тигры и нищие, поэтому нет радости от женщин, и тревогой обдает вода.
    Нищий - что делает? Протягивает руку. "Я увидел руку и действие этой руки - она берет, отнимает".
    "Тигр - хищный зверь. Он что делает? Бросается на свою жертву, хватает ее, уносит, терзает. Он пожирает ее. Зубами и когтями рвет ее мясо.
    Неожиданно возникли ассоциации с рукой. С этой страшной жадной рукой, которая тоже что-то берет, отнимает, хватает...
    Рука нищего, вора приобретала новые качества, свойственные дикому зверю - тигру, хищнику, убийце".
    Женщина - что делает? Впрочем, неважно.
    "Женщина - это любовь. Любовь - это опасность.
    ... Выстрел, удар, чахотка, болезни, трагедии - вот расплата за любовь, за женщину, за то, что не позволено".
    И вообще - у них груди, не говоря уже о руках.
    Ну, а вода - это вода.
    "В воде тонут люди. Я могу утонуть. Вода заливает город. В воду бросаются, чтобы умереть".
    И поэтому наводнения снятся тоже.

     Цена победы

    Вернее, снились. Потому что к 1935 году все как рукой сняло.
    Методика излечения описана двояко. Во-первых, научными терминами, как бы сквозь зубы: что-то такое - силой ума удалось разорвать неверные условные связи условных нервных раздражителей. Во-вторых, слогом высоким, даже чересчур:
    "Свет моего разума осветил ужасные трущобы, где таились страхи, где находили себе пристанище варварские силы, столь омрачавшие мою жизнь.
    Эти силы не отступали, когда я вплотную подошел к ним. Они приняли бой. Но этот бой был уже неравный.
    Я раньше терпел поражения в темноте, не зная, с кем я борюсь, не понимая, как я должен бороться. Но теперь, когда солнце осветило место поединка, я увидел жалкую и варварскую морду моего врага. Я увидел наивные его уловки. Я услышал воинственные его крики, которые меня так устрашали раньше. Но теперь, когда я научился языку врагов, эти крики перестали меня страшить.
    И тогда шаг за шагом я стал теснить моего противника. И он, отступая, находил в себе силы бороться, делал судорожные попытки остаться, жить, действовать.
    Однако мое сознание контролировало его действия. Уже с легкостью я парировал его удары. Уже с улыбкой встречал его сопротивление.
    И тогда объятья страха стали ослабевать. И наконец прекратились. Враг бежал.
    Но чего стоила мне эта борьба!"
    Это написано - вы помните - в сорок третьем. Зощенко уморил себя голодом в пятьдесят восьмом. Страх свел его с ума не торопясь, - было время поразмыслить, чем заплачено за передышку, за несколько лет покоя. Ведь это был не самообман - какой-то камень - или демон - отвалился тогда от сердца.
    Я и сам неохотно скажу то, что сейчас скажу.
    Но это факт: как раз в 1935 году литературный дар его оставил.
    Впрочем, не раньше 3 июня, когда окончена "Голубая книга" - там избранные давнишние сюжеты погружены в ироническую историю морали: эти предисловия и послесловия лучше всех новелл. Как это странно, что Зощенко посчитал нужным проститься с читателем, - неужели предчувствовал?
    "А эту Голубую книгу мы заканчиваем у себя на квартире, в Ленинграде, 3 июня 1935 года.
    Сидим за письменным столом и пишем эти строчки. Окно открыто. Солнце. Внизу - бульвар. Играет духовой оркестр. Напротив - серый дом. И там, видим, на балкон выходит женщина в лиловом платье. И она смеется, глядя на наше варварское занятие, в сущности не свойственное мужчине и человеку.
    И мы смущены. И бросаем это дело.
    Привет, друзья. Литературный спектакль окончен. Начинается моя личная жизнь во всей своей красе.
    Интересно, что получится".
    Цензура, само собой, слог поскребла. Печатный финал - другой, без литературного спектакля и личной жизни. Привет, друзья, - и все.
    А после этого числа сочинились еще только две вещицы по-настоящему смешные - причем из каких материй! - "История болезни" (1938) и "Последняя неприятность" (1939).
    И совсем в другом тоне, но тоже сильная - вот эта самая "Перед восходом солнца", где стиль неузнаваемый: предложения - из грамматики, слова - из словаря. Существительные обстоятельств, глаголы движения. Вещество этой прозы - вроде сухого льда (в такую, знаете ли, твердую снегообразную массу обращается углекислый газ при --78,515 по Цельсию). Но эти бедные бесцветные фразы обладают весом и соблюдают ритм. Тающими, исчезающими словами выведен в одном из мнимых пространств -- мрачный, твердый узор.
    Ровный ряд простых правильных предложений - ни отблеска улыбки. Техника мозаики. Оптика перевернутого бинокля. Мемуары моралиста, рука мастера.
    Он не разлюбил игру, но забыл смысл выигрыша - наилучшими ходами устремляется к ничьей.
    Сталин опрокинул доску, так сказать, вовремя: до самой смерти Зощенко и долго потом подозревал кое-кто из публики, что "Перед восходом солнца" - шедевр.
    А позиция была ничейная.
    Зато все остальное проиграно. Библиография Зощенко читается, как скорбный лист: падает пульс - дыхание угнетено - кома - клиническая смерть...
    Уже "Возвращенная молодость" (1933) - между нами говоря, жизнерадостна чересчур. Наивность на грани фальши.
    Что же касается "Истории моей жизни" (1934) - от лица з\к, воодушевленного строительством Беломорканала, - тут Зощенко стер, так сказать, эту грань. И зашел очень далеко. И упал низко.
    "Возмездие" (1936) - просто плохое произведение. По-настоящему плохое. В том же году изготовлен и "Черный принц", но этот очерк хоть не притворяется повестью.
    "Керенский" (1937) - чуть ли не еще хуже "Возмездия". Тогда же сочинен "Талисман" - как бы шестая повесть пушкинского Белкина, - убогий такой пастиш, старательным таким тупым пером.
    "Тарас Шевченко" (1939), "Рассказы о Ленине" (1940)... Проза уже потусторонняя.
    Несколько скучных комедий, а также невозможные "Рассказы партизан" (1944 - 1947)... Еще горстка новелл после "Голубой книги": почти все - через силу... Здесь же - пресловутые "Приключения обезьяны", - хотя одна шутка там все-таки живет:
    "Ну - обезьяна. Не человек. Не понимает, что к чему. Не видит смысла оставаться в этом городе".
    И все. После этой злосчастной обезьяны, и анафемы, провозглашенной Ждановым, и неслыханного постановления ЦК ВКП\б\ - Зощенко ничего и не сочинял, кроме писем к товарищу Сталину.
    Вот и получается, что художником он был, пока не выздоровел, - лет пятнадцать. Пока не истратил весь талант на борьбу с талантом.

     Перед заходом солнца

    - Я ведь организую свою личность для нормальной жизни, - говорил, например, в двадцать седьмом еще году Корнею Чуковскому (тоже, кстати, безумцу, и с похожим сюжетом). - Надо жить хорошим третьим сортом. Я нарочно в Москве взял себе в гостинице номер рядом с людской, чтобы слышать ночью звонки и все же спать. Вот вы и Замятин все хотели не по-людски, а я теперь, если плохой рассказ напишу, все равно печатаю. И водку пью.
    Догадывался ли он, что так называемое чувство юмора как бы изотоп, что ли, страха смерти; верней - двойная инверсия; что смех и страх, короче, - сиамские близнецы, сросшиеся лбами?
    А только не слишком дорожил Михаил Зощенко этим своим знаменитым смехом, - "который был в моих книгах, но которого не было в моем сердце". С горькой гордостью приговаривал: клоун должен уметь все - и что он временно исполняет обязанности пролетарского писателя, - а на самом деле продолжать без конца "Декамерон" для бедных прискучило. Покончив с меланхолией, он обещал своим бедным новую "Похвалу глупости" - " с эпиграфом из Кромвеля: "Меня теперь тревожат не мошенники, а тревожат дураки".
    А написал - что написал. И в сорок третьем году был вполне доволен своей литературой, как и состоянием здоровья. Видно, изменило ему чувство реальности. Видно, думал, что дар у него - неразменный:
    "Я вновь взял то, что держал в своих руках, - искусство. Но я взял его уже не дрожащими руками, и не с отчаянием в сердце, и не с печалью во взоре.
    Необыкновенная дорога расстилалась передо мной. По ней я иду вот уже много лет. И много лет я не знаю, что такое хандра, меланхолия, тоска, Я забыл, какого они цвета.
    Оговорюсь - я не испытываю беспричинной тоски. Но что такое дурное настроение, я, конечно, и теперь знаю - оно зависит от причин, возникающих извне".
    Этого уже не напечатали - то есть напечатали через тридцать лет, - а настроение испортили тотчас и навсегда. Насмешка судьбы: отныне и до самой смерти - ни единой минуты, не отравленной ужасом и обидой. Ни дня, ни строчки.
    Лично я не сомневаюсь, что сгубила Зощенко эта последняя повесть - "Перед восходом солнца". Непристойное сквернословие в так называемом докладе Жданова и в зловещем Постановлении ЦК явственно отдает жарким, смрадным дыханием Генералиссимуса. Так он обходился только с лютыми, личными врагами. В "Приключениях обезьяны" вы не найдете - современники тоже недоумевали, - не найдете ничего такого, что распалило бы злобу даже в распоследнем дураке. Легкомысленная такая детская сказка на мотив "Колобка". Что Сталин был дурак - не верится, хотя гипотеза соблазнительная: объяснила бы все... Но слово слишком человечное. Хотя, действительно, в данном эпизоде Великий Вождь смешон, насколько может выглядеть смешным существо, уничтожающее атомной бомбой три странички про мартышку - и автора страничек заодно.
    А настоящую причину раскрыть он не мог. Не исключено, что и самому себе не отдавал отчета: что сделал с ним Зощенко. Много лет я подозревал мотив отчасти метафорический: как-никак, "Перед восходом солнца" - трактат о страхе. То есть о сверхсекретном стратегическом оружии. Неважно, что формулу Зощенко вывел самодельную, приблизительную. Отвращение к страху - вот что вывело Сталина из себя, - думал я. - Он принял это как личное оскорбление, хотя вряд ли мог растолковать себе, в чем дело. Вероятно, полагал, что ему противно само это возмутительное зрелище: человек посреди войны, как Архимед какой-нибудь, бесстыдно углублен в отвлеченные мысли. Просто сил никаких нет не пронзить его дротиком или там чем попало.
    Но, как сам же М. М. и написал, отрицая Судьбу, - "жизнь устроена проще, обидней и не для интеллигентов".
    Недавно нейрофизиологи установили, что мозг убийцы действует в особом режиме. В США, например, обследовали убийц, которые официально были признаны вменяемыми. Обнаружилось, что функции лобных областей их мозга ослаблены, и снижено потребление глюкозы в прифронтальных отделах. Испанские и русские ученые доказали, что в мозгу агрессора - избыток какого-то пептида вазопрессина, зато недостача серотонина... И так далее. Не в названиях дело. Главное - что у людей, склонных к депрессии, - все ровно наоборот. И поэтому что меланхолику полезно - для убийцы травма или яд!
    Должно быть, Сталин, читая Зощенко, страдал невыносимо.

     Фольклор

    На писательском собрании в Смольном после доклада Жданова пошли, как водится, речи негодяев, - а порядочные люди затаились. Как только перешли к голосованию, порядочные бросились к дверям, доставая на ходу папиросы. Но эта испытанная уловка не застала охрану врасплох: никого не выпустили из зала. Порядочным пришлось вернуться на свои места и проголосовать вместе со всеми.
    Так рассказывал мне один человек. А другой - что был все-таки голос против: такой Дилакторской, детской писательницы. Она и выступить осмелилась: не могу, сказала, согласиться, что и в рассказах о Ленине Зощенко проявил себя как подонок, пошляк, хулиган. Она вроде бы до войны служила в Детгизе и подписала эту книжку в печать.
    А третий рассказал, как возвращался той августовской сорок шестого года ночью из Смольного. А жил на канале Грибоедова, в писательском доме, где и многие другие. Шли гурьбой, ночь была теплая, компания - молодая, - разговорились, расшутились, разыгрались чуть не в пятнашки. Вышли на Конюшенную площадь, повернули к набережной канала - и остановились: вдоль решетки навстречу им шел Зощенко. Франтовской плащ, кожаная кепка, трость. И ясно было, что он уже много часов так ходит взад-вперед, тростью трогая перила. Его-то на собрание не пригласили, что случилось - не намекнули. Вот он и ждал возвращения соседей. Они, конечно, воспользовались темнотой - безмолвно разбежались по подъездам.
    Зато есть легенда, что после того, как Постановление распубликовали в газетах, Зощенко получил по почте от разных неизвестных - сорок хлебных карточек!
    Кто знает - все может быть. Цифра немножко слишком круглая.

     Философия слога

    Пятнадцать лет он был поэтом. Владел блаженным искусством лишних слов:
    "Вот опять будут упрекать автора за это новое художественное произведение.
    Опять, скажут, грубая клевета на человека, отрыв от масс и так далее.
    И, дескать, скажут, идейки взяты, безусловно, не так уж особенно крупные.
    И герои не горазд такие значительные, как, конечно, хотелось бы. Социальной значимости в них, скажут, чего-то мало заметно. И вообще ихние поступки не вызовут такой, что ли, горячей симпатии со стороны трудящихся масс, которые, дескать, не пойдут безоговорочно за такими персонажами..."
    (Прямо урок поэтики: уберите ненужное - и все пропало!)
    Он был писатель без иллюзий, работал под девизом из Эпиктета: человек - это душонка, обремененная трупом. Но, в отличие от римского раба, полагал, что за это стоит человека пожалеть - именно за то, что подловат, поскольку глуп и смертен. Так и писал: бедняга человек. И с охотой поступил в гувернеры к Пришедшему Хаму. И смешил дикарей, пресерьезно изображая говорящую обезьяну.
    Всю жизнь обижался на дореволюционную русскую литературу: зачем притворялась, будто допускает, что какие-то там высокие чувства бывают сильней инстинктов? Покойного Александра Блока шпынял на каждом шагу, пародировал каждой буквой:
    "Но вот взгляните на русского поэта. Вот и русский поэт не отстает от пылкого галльского ума. И даже больше. Не только о любви, но даже о влюбленности вот какие мы находим у него удивительные строчки:
     О влюбленность, ты строже судьбы,
     Повелительней древних законов отцов...
     Слаще звуков военной трубы.
    Из чего можно заключить, что наш прославленный поэт считал это чувство за нечто высшее на земле, за нечто такое, с чем не могут даже равняться ни строчки уголовных законов, ни приказания отца или там матери. Ничего, одним словом, он говорит, не действовало на него в сравнении с этим чувством. Поэт даже что-то такое намекает тут насчет призыва на военную службу - что это ему тоже было как будто нипочем. Вообще что-то тут поэт, видимо, затаил в своем уме. Аллегорически выразился насчет военной трубы и сразу затемнил. Наверно, он в свое время словчился-таки от военной службы..."
    Михаил Зощенко - вероятно, единственный из всех писателей - не верил в трагизм (и отменил его в бессмертной повести "Мишель Синягин"), и не боялся на свете ничего - кроме приступов страха.
    Но Джугашвили его разгадал - храбреца, гордеца, дворянчика, офицера: обругать, как собаку, ни за что, на всю страну - сразу сломается и навсегда. Тем более, что товарищи по перу не останутся в стороне - прогонят из литературы взашей.
    "Эта отрубленная голова была торжественно поставлена на стол. И жена Марка Антония, эта бешеная и преступная бабенка, проткнула язык Цицерона булавкой, говоря: "Пусть он теперь поговорит".
    Бродит по Сестрорецкому кладбищу ожесточенная тень, трогает тростью прутья ограды.


ваше мнение назад  архив   вперед
Литеросфера
начало
   


<00000461 00000461>

TopList UP.RU - Internet catalog