Желтые листья
    
    Письмо 1
    
    "Теперь я могу писать тебе. Мне вчера дали стопку бумаги и ручку. Врач сказал, что если все останется как сейчас, он меня выпишет через месяц. Как я рад!
    Я вижу тебя каждый день, целый день. ты единственное неизменное в моей жизни, кроме этих стен. Как было бы мне грустно, если бы не было тебя. Но ты есть!
    Идет снег или дождь, а ты там, за окном, стоишь такая же одинокая, как и я.
    Мы ведь и раньше все время разговаривали, вернее я с тобой разговаривал. Но ты мне не отвечала. Я понимаю. Ты не могла.
    Я тоже долго не мог тебе написать. Теперь у меня есть кипа старой пожелтевшей бумаги, ты уж извини, выбирать не приходиться. Я буду писать, и бросать письма тебе в окно.
    Прочти, пожалуйста. Я знаю, ты прочтешь."
    
    Письмо 2
    
    "Ты видела этих соседей? Ну, на фига мне такие соседи? Была почти пустая больница, - нет же. Справа теперь какой-то псих, все время орет, я даже спать не могу. Слева правда потише, но тоже иногда в стенку стучит, головой наверно, он же в смирительной рубашке.
    Кстати, спасибо, ты прочитала. Я посмотрел, утром моего письма не было.
    
    Ты знаешь, я все время с собой борюсь. Мне так хотелось бы дотронуться до тебя, и я мог бы действительно это сделать, но не хочу. Я боюсь, что исчезнет то, что, есть, я наверно говорю не понятно. Это чувство должно быть чистым и святым на всю жизнь, потому что ты не такая, как все, ты вообще не такая.
     Мне приятно разговаривать с тобой, ведь я знаю, что ты прекрасный слушатель. Я мог бы придумать тебе имя, но твое имя не имеет значения, ты - скамейка, для всех людей ты просто скамейка, но для меня ты. я не знаю кто ты для меня. Ты для меня все.
     Это гораздо больше различных эпитетов, высокопарных фраз. Как я устал от всего этого. У меня не было в жизни большей радости, чем разговаривать со скамейкой, поверь мне.
    Ты стоишь во дворе, одна, чему я, не скрою очень рад. Никто не подходит к тебе и не садится, кроме птиц; но это здорово, - я люблю птиц, ты тоже, я заметил; может это покажется тебе эгоизмом, но поверь, это не так, просто мне страшно за тебя.
    Я знаю, что такое, когда одиноко. Иногда мне кажется, что кроме меня и тебя здесь нет никого. Может это было бы и к лучшему".
    
    Письмо 3
    
    "Ко мне вчера новый врач приходил, ему нужно было оценить мое психическое состояние, - наверно практика. Мы разговаривали с ним долго, ты видела нас в окне? Очень забавный парень. Веселый такой!
    Он рассказывал мне много интересных историй из своей жизни. Оказывается, он в морге работал долго, потому что не поступил в мединститут, потом через несколько лет, все же поступил и уже закончил, молодец, - будет настоящим врачом, раз не передумал поступать после близкого контакта с самой черной работой медиков.
    Так вот. С ним приключился такой случай. Однажды, по почте ему пришло письмо, где какая-то женщина написала, что к тому времени, как он его прочитает, она уже, скорее всего, будет мертва. Она выдумала адрес из головы; просила его задуматься о жизни, молиться за ее душу, рассказывала, что она очень одинока. Эта вовсе не криминальная история, как показалось мне сначала, просто ей не кому было написать последнее письмо.
    Я вспомнил про нас; правда напоминает нас с тобой?
    Я должен признаться, что очень привык к тебе и не мыслю вообще жизни без тебя. Я помню, один мой знакомый говорил: нет ничего, что мы могли бы узнать нового. Все наши познания, это лишь воспоминания того, что мы уже знали когда-то давно, еще, когда не родились. Вот именно это я и чувствую. Ты ведь больше чем груда материи, - железа, дерева, ты есть! Ты чувствуешь, как и я, понимаешь все, так же как и я.
    
    Лето я люблю, - тепло и солнечно. Тебе тоже нравится лето. Жаль, что оно заканчивается".
    
    Письмо 4
    
    " Мне скучно. Мне жутко скучно и противно. Сегодня отвратительный день. Наверно ночью будет дождь. Небо серое, как моя простыня, как будто его тоже не стирают вовремя. Что ты молчишь все время, ну, скажи хоть слово".
    
    Письмо 5
    
    "Хорошо, что ты не получила моего вчерашнего письма. Когда я бросил его в окно, ветер подул, и оно улетело за забор. Извини меня, прошу, я был вчера не таким. Я вчера не был.
    Тебе бывает страшно? Мне - да. Я часто боюсь быть один, Чехов сказал, что европейцы мрут он тесноты, а русские от простора. Слишком много простора.
    Я боюсь этих стен, потому что они давят на меня своим пространством, мне его не вместить. Но, если представить себя один на один со всем пространством, со всем какое только есть, можно взорваться, как стакан горячего чая на морозе.
     Мне тоже много чего нужно, но я вижу твое мужество и терпение, какое ты проявляешь к окружающему миру, ты не жалуешься, не просишь ничего, не стонешь, как я. Ты . настоящая женщина".
    
    Письмо 6
    
    "Наверно это осень. Ты видишь, листья начали желтеть и опадать.
     Говорят, что все поэты любили осень. Я не поэт и осень я не люблю. Больше того, я очень ее не люблю. Не понимаю чего хорошего в этом дожде, ветре, сухих желтых листьях, летящих беспорядочно по белу свету, или это и есть то, что должно привлекать в осени? Если так, то осень не в моем вкусе".
    
    Письмо 7
    
    "Хотя, ты права, в осени есть что-то мистическое. На тебе лежит несколько желтых листьев, как будто это мои письма. очень похоже. Ты стоишь как королева . прямо и гордо, но не высокомерно. Клен позади тебя как трон, а листья внизу - шлейф. Ты прекрасна. Я отдал бы тебе жизнь. "и если она понадобится тебе, то приди и возьми ее"; ты это помнишь?"
    
    Письмо 8
    
    "Мне все тяжелее стало писать тебе. Все слова, слова, слова, - Шекспир это тоже понимал; я пишу лишь слова, но не те, не так. я люблю тебя."
    
    
    Утро. Он подошел к окну. На подоконнике лежало письмо, сложенное в четыре раза. Он развернул его. Там было всего три слова, самых важных, нужных, долгожданных:
     "я люблю тебя". И все, больше ничего.
     Он посмотрел в окно. Там, на скамейке, сидела больничная уборщица и, собирая пожелтевшие листья, складывала их в букет.
    
    
    
    Растворяющийся горизонт
    
    
    Тянущийся белый коридор, белые стены, белые двери, пустые белые картины, белое, превращающееся в свет. Слепящий, яркий свет.
     Молитва каторжника перед смертью. Я помню каждое слово. Каждый хрип, слетающий с его обгоревших багровых губ. Перекошенное страхом лицо, - оно было уже мертвым. Его глаза потухли уже тогда, но дрожащие худые пальцы крепко сжимали ее записку. Там было всего несколько слов: "Молока не было, я вернусь вечером". Эти слова, не имеющие для него больше смысла, этот пожелтевший кусочек бумаги . это то, последнее, что она успела сказать ему. Это то последнее, что она держала в своих руках перед гибелью.
    Мой праздник, наполненных светом и музыкой, окутанный запахом пороха морского ветра, - мой ослепительный фейерверк без летящих в ночном небе звездочек и огней. Тривиальный день, год; жизнь . прошедшая, пролетевшая, не запачканная совесть, смех, опять музыка.
    Я все время во сне слышу музыку.
    Когда стихают удары молотов, скрежет железа, грохот разрывающихся снарядов, я слушаю эту музыку. Она внутри меня, безосновательно и беспринципно. Она похожа на душу. Может быть, это и есть душа?
     Иногда в окопе, мне хотелось спать, и я ложился на спину, смотрел в небо на пролетающие бомбардировщики, мне становилось страшно, очень, но когда я закрывал глаза, все это проходило, и я засыпал. Во сне я видел нашу улицу, дом, зеленые деревья, слышал визг мальчишек, играющих во дворе, этот звук усиливался до тех пор, пока я не открывал глаза. Передо мной лежал очередной раненый солдатик, без руки или ноги, или вообще без половины туловища. Он стонал, пытаясь мне что-то сказать, протянуть руку. Господи, только тогда мне стало ясно, как тяжело быть врачом на войне.
    Чего я только не видел в больницах и госпиталях, роддомах и детдомах, но, это было просто не выносимо.
    Вопли, раздающие нутро, призывы о помощи, ругательства, но, самое страшное . это глаза умирающего, которые смотрят прямо в душу, и сводит судорогой горло оттого, что не в силах помочь. Эти глаза сняться мне до сих пор. Зеленые, карие, голубые, белесые, черные, - каких только не было, и сколько их только не было. Я думал, что сойду с ума, мне хотелось орать, зарыться живьем под эту землю, пропитанную невинной кровью мальчишек,.. но, Бог меня миловал, как ни ужасно это звучит, я благодарен ему за то, что не видел, как погибли мои жена и дети, - мой рассудок этого просто не выдержал бы.
    До войны, мы жили с семьей в тесной коммуналке, правда, с очень хорошими соседями. Сначала у нас появилась дочка, потом два сына. Младший был очень дружен с соседским мальчишкой, у которого был рак желудка, я лечил его. Когда, все же тот умер, не смотря на все старания его семьи и врачей, мой сын очень долго переживал, и однажды спросил у меня . "почему так не справедлива жизнь, почему он умер"? Но, я не знал ответа. Для сына, как впрочем, и для меня, это была трагедия, хотя я врач и казалось должен был привыкнуть видеть смерть. Но, к такому привыкнуть нельзя.
    Теперь, я уже перестал задавать себе эти вопросы. Образ соседского мальчика, со светло-карими опухшими глазами, слился у меня со всем этими солдатками. Ощущение приближения смерти не покидало меня всю войну. Я не мог смотреть, как молодые ребята, да и девчата, проходя мимо меня, по окопу, шли на смерть. На то, как через минуту, я буду складывать их тела, укрывать брезентом ли засыпать землей, потому что похоронить их, времени уже может не быть.
    Когда совсем еще мальчишкой, я ходил с родителями в синагогу, один старый еврей сказал мне: "Запомни, - так же, как тяжело и не приятно дотронуться до мертвого человека, так же легко и не заметно обидеть и оскорбить живого. Будь честен с собой, и Бог тебя не оставит". И тогда, в окопах, я молился Богу, а он отвечал мне с неба снарядами, рвущими живую плоть на куски мяса, безжизненную массу, кровь, кости, сапоги, каски. Он отвечал мне все новым и новыми телам. Я был честен с собой . мне было страшно. Страшно сойти с ума, потерять рассудок, стать не способным помочь людям. Мне было страшно смотреть на чужие страдания, это выматывало меня. Я знал, что многие мои коллеги кончали жизнь самоубийством от психической перенагрузки, но я держался, как мог. Я почти не ел и не спал, раненные поступали каждую минуту. Люди падали в обморок, получал тепловые удары и обморожения, но мы были вместе, и это спасало нас.
    Когда война только начиналась, я работал в госпитале. Мы оперировали между бомбежками. Однажды я закончил операцию и пошел к следующему больному, оставив ассистента накладывать швы. Он был молодым талантливым специалистом, только что закончившим интернатуру. Когда он зашивал рану, потолок над операционной начал осыпаться, - наверно треснул во время взрыва снаряда в соседнем крыле нашего здания, наклонившись над солдатом, чтобы в рану не попала инфекция, он наложил последние швы. В этот момент потолок рухнул прямо на него. Это произошло за несколько секунд. Я стоял за дверью, в коридоре, и все видел, но что я мог успеть сделать? Он закрыл своим телом раненного. Для кого или чего он так поступил, - для этого солдата, для партии, для Родины, для самого себя, - я не знаю. Наверно он просто выполнял свой долг. Это был настоящий врач, - без предубеждений и страха за свою безопасность. Он был верен жене и любил своих детей.
    И, вот, когда я держал его на руках, истекающего кровью, он снял с себя какую-то веревочку и одел ее мне на шею. Потом улыбнулся так тепло и нежно,.. и умер.
    Об этой веревочке я вспомнил только на следующий день. Оказалось, что на ней висел маленький крестик. Зачем он мне его дал, что хотел сказать этим, - остается только гадать. Но, с тех пор, с того дня, я никогда не расставался с ним. Я не знаю наверняка еврей я или нет, крещенный или нет, но стой самой минуты, как будто Ангел Хранитель оберегает меня. Как будто это было крещение, и может поэтому, за всю войну я не получил ни одного ранения.
    Я видел много ужасов на войне . беглых пленных с наколотыми номерами на руках, без пальцев и глаз, бездомных детей, которые ели крыс и умирали потом в страшных муках, врачей-наркоманов, скаловывшихся морфием оттого, что у них просто не хватало сил. И много крови. Запах крови я помню так отчетливо, что иногда я чувствую его, и у меня сводит живот от страха. Как много я потерял на войне.
    Но, не мало нашел. Я увидел настоящий русский народ, о котором, как оказалось, я ничего не знал. Мы были без одежды, без оружия, пищи и воды, что нас спасало? Или может Кто? Какая духовная мощь была у русских солдат! Мужество и сила там, где этого можно было и не требовать. Я, получивший хорошее образование, выросший в интеллигентной семье, почувствовал себя полным ничтожеством перед молодым девушкам и женщинами, мальчиками, священниками, которые шли против автоматов с голым руками, которые бросались под танки; и ни кто из них не убежал. Это было потрясающее чувство патриотизма, сплоченности, веры. Да, именно вера помогала нам не бояться, вера в то, что мы делаем благое дело, и вера в Бога, который на нашей стороне.
    В Бога на войне верили все, но не все в этом признавались. Были случаи, когда генералы полковники крестились прямо в окопе или блиндаже. И не боялись, что сядут, и не боялись, что потеряют чины, - Бога боялись, боялись, что смерть будет напрасной.
    После войны я почти сразу попал в лагерь для полит . заключенных, в качестве врача, хотя, я так понял, и меня было за что.
    Для меня война и не закончилась, казалось. Непостижимый вопрос . почему все так, остался вопросом и здесь. Что же тогда изменилось? Неужели война никогда не закончится? Она перешла во внутрь меня и скрежещет там перебоями сердца, ноет затянувшейся раной слез, криком в ночной тишине. Мне снятся каски, отлетающие от разрыва противопехотной мины. То, что было под этой каской . теперь пища червей. Но я никогда не давал дойти отчаянью до критической точки. Меня сдерживала моя работа, мой долг, а еще.
     А еще, я слушал музыку, - мою музыку. Она звучал тогда, она звучит и сейчас. Она вечна и непрерывна. Как восход солнца каждое утро, как свет, пленящий яркий свет.
    В лагере я много узнал о смерти. Я понял, что смерть человека зависит от самого человека, от его отношения к ней. Для некоторых смерть нелепа и несвоевременна, для других . утешительна, но, для всех она страшна. Хотя, пытаясь преодолеть этот страх, древние греки говорили: человек не встречается со смертью; ведь когда он жив, ее нет, а когда он умер, его нет. По крайней мере, на мой взгляд, смерть . это рубеж, переходное состояние, а может тогда все только начинается?..
    Череда бритых затылков. Серые волосы, серая кожа, серые фуфайки. Я сам их брил, сам сжигал эти вшивые волосы, сам снимал с них клещей и другую мерзость. Я перевязывал гниющие раны, от одного вида которых всех рвало. Я ненавидел себя за то, что остался жив. Я, своими рукам, закрывал глаза умершим каторжникам. Каждое слово, каждый стон отпечатался в моей памяти. Их предсмертный бред слушал я; последние просьбы, мольбы.
    
    Я утопаю в музыке и свете. Я вижу длинный белый коридор, и полностью уверен, что никогда в жизни его не видел, но что-то близкое и родное показалось в нем.
     На стенах белые пустые картины, они висят между дверей. Коридор тянется вперед. Там все светлее и светлее. Музыка. Теперь я слышу только музыку. Вокруг все затихает, и свет теперь везде.
    Стены коридора и картины становятся светом, слепящим ярким светом.