в номер

На главную




 

   

ЭВРИДИКА

Пускай погиб под Ахероном... Из раковой палаты ада Хриплю... (Аркадий Славоросов) Она распрямилась, как раньше, когда, не задумываясь, бродила по земле, и поняла, что эта история должна либо закончиться, либо разрешиться. Она закрыла глаза, слова выстроились , бессильные и слабые, обескровленные и немощные, слова, в которые она не верила, солдаты чуют слабость офицера, слова, мятежные слова колебались, либо уничтожить ее, либо она даст им волю, либо укажет им направление, и они отправятся ради нее на край света, только не видеть ее смятения, ее неуверенности, всех этих глупостей людских, которые так портят им кровь... Она посмотрела на вечно сгорбленного Харона - тот вздрогнул, оглянулся, он никогда не оглядывался, дал слабину, дурак сентиментальный, спрятал глаза и суетливо стал грести прочь от берега. Она качнулась в проеме ворот, вдохнула едва слышные запахи и исчезла в полутьме. Эвридика - плакальщикам и плакальщицам Утрите слезы, сентиментальные болваны Здесь покойно, никаких хлопот и забот о хлебе Обол держит первое место среди валют И, как ни странно, до сих пор в ходу Греки напутали и переврали сюжеты Да и как не ошибиться, если герои поименованы А среди нынешних - анонимы и отзывающиеся на кликухи Плохо учившиеся в школе, не умеющие разгадать судьбу Не подозревающие, что какие-то полоумные парки Вручную крутят веретено и сидят без света Меня поставили у ворот Болтают, теперь у вас так принято Вот и мы шагаем в ногу со временем Которое здесь, конечно, чистая абстракция Я не изменилась, говорят, слушать лестно Хотя среди здешних никто не меняется Но земные привычки устойчивы И надо же о чем-нибудь разговаривать Я устала, впрочем, скорее всего просто не знаю, как правильно обозначить Отсутствие тела, преобладание тени и то неприятное ощущение Которое сообщает разреженный воздух Очень странно, почти никого не узнать Когда они к нам прибывают Я первое время ждала Но потом мне объяснили Что этика места противоречит ожиданию Ад означает .дождались. Как теперь говорят - без глупостей Мне один весельчак рассказал престранную байку Вроде как обо мне, только ничего похожего, к счастью, Будто бы он, вы понимаете, запрещено произносить имена живых Будто бы он упросил сторожей И вроде бы его пропустили, и он искал и нашел И ему позволили увести меня, только я казалась ему слишком печальной Он оглянулся, будто бы не слышал, как я шептала ему - не оглядывайся, бежим Он вообще меня не слышал - ни смеха, ни вопросов, только протягивал руку И плакал, потому что рука не осязала эфира, из которого мы тут сотканы Очень путанная и странная история, совершенно невозможная Даже при содействии богов Когда сюда попадаешь, перестаешь чувствовать боль - ту, от костра Но все говорят, если выйдешь, то приходится лечить ожоги Особенно живым, потому их сюда не пускают Он оглянулся - и я осталась в аду навсегда Вот такая странная история, обыкновенное преувеличение Беда живых - они не верят, только притворяются и гибнут от слов От соперничества и от привычки глядеть в зеркала Здесь все такие, только кажется, что смерть бывает от болезней, ран и старости Но я не о том, эта история как будто имела продолжение Он искал смерти, нашел ее, и мы встретились Право, стыдно за авторов Да, однажды я увидела похожую тень Прошептала имя и посмотрела в глаза, но он выдохнул - молчи о живых Складно, не так ли Но как быть с именем Ведь оно прозвучало Шепотом, но прозвучало Здесь, где наступает окончательная ясность Либо я его узнала Либо вызвала - чтим-то обманом, чьим? Здесь растворяется ложь за ненадобностью И тебе остается только нет или да Только ты сама можешь найти ответ Если захочешь Один говорун-неудачник Из местных Прослывший мудрым за путанность речи Утешал меня Мол, ни одно имя не произносится здесь Пока его живой обладатель не захочет этого смертельно Плохой каламбур И еще он сказал Дурочка, он все проиграл Стал обычным греком Пекущимся о себе Забудь больше я ничего не знаю Мне наплевать, как вы врете обо мне Пусть, годится любая версия Мне наплевать Странно, так вот стоять возле ворот и ждать наоборот Очень трудно, но я научилась Харон нарушил правила, никто не должен его ни о чем просить и он не мог исполнять ничьих просьб. Но она и не просила - просто буквы ненаписанного письма легли ему на душу, и он не знал, как их сбросить, смыть. Он плеснул в лицо, зачерпнув из реки - буквы тускнели, но не исчезали, жгли и упорно восстанавливались, как стойкие ветераны в арьергарде. Лодка качалась, не хотелось грести, не хотелось спешить - вот уж, действительно, успеется. Там, на берегу маячила фигура, не больно-то веселая, пусть ждет, Харон думал, но ничего не лезло в голову - кому, как он должен ссыпать эти слова, эти бессмысленные слова, которым живые и мертвые так доверяют. Он взялся за весла, проклятье, а не жизнь, лучше умереть, чем так, и не видеть больше вопросов в их глазах, по обе стороны реки, безмолвных вопросов, дрожания руки с зажатой монеткой - тоже обычай, кому нужны здесь деньги, нет, запасаются, он и задаром готов, между прочим, обязательно надо унизить. Человек на берегу, еще пока человек, переминался с ноги на ногу, ждал, Харон наперед угадывал, что бы тому хотелось спросить, все они - об одном, он не взглянул даже, раздраженно кашлянул, человек шагнул в лодку, протянул руку - дрожи не было. Харон медленно повел взгляд по руке, к плечу, шее, рассмотрел бороду с легкой сединой и почувствовал толчок в сердце. Он знал, теперь точно знал - кому предназначались те назойливые слова, сверлившие его мозги. Быстро же, подумал он, еще раз кашлянул и посмотрел в глаза человеку. Тот ждал, как будто ждал, хотя что он мог предполагать, тем паче ждать - ведь и ребенок помнит - оставь, как говорится, всяк... Маленькие глаза Харона, привычно бегавшие, застыли. Человек спокойно смотрел, и нервность ощущалась только по тому, что он смотрел не мигая, и слова уходили в эти напряженные и воспаленные глаза, по буковке, как капли, Харон видел, что он не ошибся, нет, все правильно. Человек покачнулся и рухнул. Можно было брызнуть водой, Харон даже перегнулся через борт, но передумал - так спокойнее, дело-то решенное, хуже не будет, толкнул лодку веслом, отвернулся, и, с отрешенностью профи, стал грести. Хорошо, что никто ничего не узнал, мелькнуло в голове, хорошо, что так быстро... Человек очнулся, Харон почувствовал спиной шевеление, лодка причалила, тот сделал шаг на берег, коснулся ворот рукой, погладил обшивку, помедлил и вошел внутрь. Странно, подумал Харон, не оглянулся, как все. И в эту минуту боковым зрением он заметил тень, переметнувшуюся через реку, ну вот, птиц здесь еще не хватало, но птицы его не интересовали, они дохли быстро, гнили возле воды, и даже звери не приближались к трупикам, отравленным испарениями смерти. Тень вспыхнула и исчезла в траве, на том берегу. Чудеса, да и только, или солнце на прощание играет, а может зарницы, ленивые мысли Харона струились все медленнее, он задремал. Сквозь сон как будто он слышал стоны, слабые, к таким ухо привыкло, он взглянул, но на том берегу никто не ждал его, и он устроился поудобнее - когда еще удастся прикорнуть. Эвридика лежала в густой, нестерпимо зеленой траве, кожу жгло, палило, вот он, огонь аида, вот она, боль, значит, ей удалось, она смогла, и что такое боль по сравнению с ... лучше не думать, Харон чует слова, и правильнее не доверять старику, кто знает, что у него на уме... Она попробовала шевельнуться, увидела опаленную кожу на руках и застонала. Неужели все зря, неужели она опять умирает, и кого это он вез, впрочем, он каждый день возит... Если то и дело опасаться, то лучше сразу назад. Ведь рано или поздно... Эвридика отлеживалась днем, пила росу, горькую болотную росу, а по ночам медленно продвигалась, ползком, в сторону розовеющего восхода. Ожоги покрылись коркой, пройдет, пройдет, повторяла она. Тело ныло, ломило. Ее тело. Она и забыла, что такое тяжесть руки, ноги, забыла запахи, вкусы, забыла, как волосы прикасаются к коже, как сохнут губы, как хочется есть и пить. Первую деревушку она обошла стороной, ночью, во второй ее приметили, позвали, накормили, помазали мазью ожоги. Она провалилась в сон и не просыпалась так долго, что хозяева перепугались. Но когда она проснулась, они поразились, как на пользу ей пошел отдых, раны затягивались, вот только одежда у нее была очень странная и рваная. -Эва!. Он проснулся от крика, от своего крика в темноте. Она открыла глаза, встряхнула головой, засмеялась. Они заночевали возле речки, название ее тут же выветрилось, звезд не было, поднимался ветер. - Хорхе, ведь мы договаривались смотреть сон про музыку... - Вчера ты называла меня Мэрфи... - Вчера у нас были другие имена...Год за два, имя - за имя... Он наклонился, чтобы увидеть лицо - Идиотский сон , и вдруг ты стала падать, так медленно, как неживая, и я не мог сдвинуться, цеплялся и сползал... Она свернулась калачиком, тихо свистнула и поцеловала его в ладошку. - Не мешай, я уже переплыла реку... - Мы сдернули вовремя, ты как думаешь, они не обиделись? - М-м... - Классная идея все-таки - смыться, правда? Она пошевелилась, хмыкнула, и он понял, что она уже там, на том берегу. Она возвращалась. Медленно, без надежд, как и подобало местности. Теперь она точно знала, что такое усталость, что такое напрасно и что такое прочь. Классно вырваться, вот так, против правил, против всех воль и желаний. И зачем только - не ясно. Она не нашла его среди сытых, не нашла среди голодных, ни среди счастливых, ни среди несчастных, от него осталась только та история, уже почти забытая, сто раз переиначенная. История - ложь, но об этом не хотелось. И все-таки ей не давали покоя смутные, бессмысленные, лишние подробности, которые так услужливо подсовывала молва. Нет, обознаться она не могла, не могла, значит они разминулись, значит хитрый Харон отомстил, услужил и отомстил, и вот теперь опять его лодка и вся канитель. Денег не было. Она должна была вернуться. Она добывала свободу - странную свободу, кому, от чего, кто бы объяснил. Не себе, это она знала, не ему, вроде бы, от липкой лжи - может быть. Неужели ради такой ерунды - опять туда? Ей шептали, услужливо свидетельствовали, убеждали, как тот пророк. Ну, дважды рожденная, встряхнись, ликуй. Ведь он прокричал, что плевал, что желает праздновать жизнь с живыми, безымянными, пусть имена меняются, он остается, хоть вой, хоть стенай, он бежит, прекраснейший из прекрасных, и в ад он успеет, сам, и не надо ему попутчиков. Как хочется жить, только повернись и беги, там тебя ждут, там ты никому ничего не должна, ты больше никому ничего не должна, тем более ... Плеск воды, маячит сгорбленная спина. Она спряталась. Проснулась, когда уже совсем стемнело. Харон, не спеша, шел к своей лодке. Она разжала пальцы - в руке были два обола. Ворота, знакомая потертость на воротах, какие тяжелые. Она зажмурилась и шагнула. Она двигалась наобум, ничего не помня и не ища, смешно искать, тени шарахались прочь, уносились, клубились, наверное, им охота поболтать, она не слышит, верный признак, что живая. А если, а если его здесь нет - прошиб пот, так ей стало страшно, среди теней лучше быть тенью, чем вот так, как воровка. Она узнала его мгновенно. Он сидел под чахлым деревцом, облокотясь о ствол, дремал, обычное здесь занятие, наверняка, ему прожужжали уши, как ловко она сдернула, неважно, кто кого где искал, а может ли она выговорить, а слышат ли здесь, и где ворота, как глупо она все делает. Она задохнулась от отчаяния и прошептала - Орфей. Потом она увидела, что он качнулся, ужасно медленно поднялся, только не касаться, только не начать бояться, как в той истории, ну и что, что ее не случилось, ну и ладно, поворачивайся и иди, если ты еще Эвридика. Идем, сказала она, я вернулась. Она развернулась и пошла. Хорошо, что она не продумала ничего, хорошо, что выход потерян, но не оглянется, не оглянется, нет, она падала, хотелось пить, хотелось - оглянуться, нестерпимо, чтобы не зря... Она увидела свет, еще немножко, она остановилась и поняла, что гробовая тишина за спиной. Зря. Свет, тишина, пусть, сказала она вслух. Пусть. Ведь история должна была разрешиться, просто так, не важно как. И она шагнула к свету, слабому свету печали. Она заплакала. Ведь оглядываться уже не имело смысла. И даже не хотелось. -Эва, сказал он и положил руки ей на плечи. - Эва. Эва? Обозналась? Эва? Она развернулась к нему и закричала. Он? Он. Он! Тогда почему она - Эва? - Почему? - Им, ты понимаешь, нужны имена, чтобы складно врать. - А ты кто? - А ты? - Вот этот парень - Харон. А остальное ... - Остальное будет, если мы переплывем... - Сейчас будет очень горячо и очень больно. Харон вздрогнул, как будто две птицы, то ли тени, то ли померещилось, но огонь определенно сверкнул. Август, подумал Харон, звезды сыпятся. В воду, рядом с лодкой, упали две монетки. Странно, странно. Харон вынул их из воды, повертел, обтер и сунул за пазуху, хмыкнул, то без денег норовят, то вперед проплачивают, а чего суетиться-то, все здесь будут.

TopList UP.RU - Internet catalog