Текст, предлагаемый вниманию читателей, был записан около ста пятидесяти лет назад. Нигде не публиковался. Источником сведений о Наполеоновских войнах его, пожалуй, не назовешь, но сбереженные на вырванных из альбома страницах фрагменты, на наш взгляд, сохраняют если не актуальность, то поучительность. А возможно даже, и некоторую познавательность.
                                                            Анатолий Головатенко

    
    Когда французские войска вошли в Москву, в городе было уже холодно – несмотря на раннюю осень. Офицеры кутались в случайные шарфы, солдаты поднимали воротники – если таковые предусматривались формой.
    ...В третьем эскадроне, ближе к хвосту колонны, ехал кавалерист, по-французски понимавший довольно плохо, по-польски – чуть лучше. Говорить он привык по-русски, но этот язык умели слышать лишь несколько сослуживцев, среди них офицер со странной фамилией – то ли Булгарин, то ли Болгарин. И какие такие болгары в польском войске под французскими знаменами на русской земле?..
    Кавалерист, не своей волей оказавшийся на Наполеоновой службе, по-русски еще и писал – чуть коряво, но лучше, чем рубил польской саблей своих соотечественников.
    Через два или три дня расквартировки в Первопрестольной он занес в альбом:
    
    Мороз привстал – пристал ко войску.
    Москве представимся по-свойски,
    Хоть город не совсем геройский –
    Придется тут квартировать.
    Поляки рядом и французы,
    Набили гузна – втянут пуза.
    Кажись, Москва, чай, не Тулуза.
    А мне бы чай, коньяк, кровать.
    
    Три слова на чужом наречье –
    Две пули в правое предплечье.
    Чуть ранен, но не искалечен.
    Обосновался – весь резон.
    Им Франция – она далече.
    Меня привычный воздух лечит.
    И для чего лихие сечи?
    Была Москва – стал гарнизон.
    
    Кому позор, кому пожары.
    Собаки тощи, скучны свары.
    Где повара? Спят кашевары.
    На башнях – карканье ворон.
    Над головой – опять Стожары.
    Опрятны женщины. Кошмаром
    Нам обернутся тары-бары.
    Куда ни кинь – везде урон.
    
    Французы! Будет вам империй...
    Не хватит-станет кавалерий...
    Схватить бы чирей – и по мере:
    Коня, седельную суму.
    Пришли – так лучше бы поверить.
    Кресты на храмах неча херить.
    В мороз взопрели – фанаберить
    Ведь надо было по уму.
    
    Прошли два, что ли, месяца, зачался исход из обугленной Москвы – и появилась еще одна стихотворения (так в тексте – Ред.). Она немного странна.
    
    Только голос, голос от околицы
    Незнакомого, желанного села.
    «Не ступайте, здесь не спится – колется,
    Сила тут не зельна, но зела».
    
    Оселок не Бог весть – не поселимся.
    Дал бы Бог хоть ноги унести.
    Ты прости: весельем не поделимся.
    Мы шесть точек видим на кости.
    
    Не грусти – придется, знать, остаться.
    Родина – хоть как тут ни крути.
    Был противным малым римский Тацит.
    Ты гисторию слегка окороти.
    
    В окороть коня, в конину зубы –
    Забуреешь – заберешь на все.
    Лошади уже идут на убыль –
    А зимой и змей не сыщется в овсе.
    
    Змей в калужских, смоленских или полоцких лесах в морозы и впрямь не сыщешь. Летом там надо было ходить, летом! А сейчас уже поздно. И при Красной не отличились, и прекрасного ничего из этого беззмейного хождения не выходилось.
    Вышло только четверостишие:
    
    Память о предателях
    Потомки предадут.
    Вот ведь и узда тебе.
    Помни свой редут.
    
    Может быть, этими словами и закончилась затеянная Наполеоном кампания. Правда, говорят, она закончилась и оброненными императором в Вильне словами о великом и смешном, о шаге меду ними…
    
    1
    
    А через несколько лет после кампании на паперти кафедрального собора в Смоленске то и дело встречали сухорукого солдата из крестьян (то ли из мастеровых), который никогда не протягивал ладонь за милостыней – только внимательно смотрел, как в старый кивер – «весь побитый», позднее упомянутый известным ныне поэтом, – редко-редко бросали монеты.
    Если его спрашивали, откуда такой, нищий говорил, что он польский улан, хоть из Сибири родом. Иногда хмурились в ответ, чаще смеялись. Реже бросали денежку.
    Городские власти, как издавна водится в Смоленске, были снисходительны, ни до чего не дознавались. Городовой однажды – на Пасху, сразу после службы – поднес чарку. Разговорился.
    Нищий назвался тобольским выходцем.
    – Из староверов, что ли? – незлобиво поинтересовался блюститель спокойствия согорожан.
    – Из западных, – неопределенно ответил нищий.
    Чуть позже храмовый служка приметил, что, чуть только с колокольни звон, нищий истово крестится. Ничего, вроде, особенного: Бог знает, сколько крестов кладут на себя христорадники за день, – но этот то ли мастеровой, то ли в крестьянские лохмотья выряженный солдат клал кресты не по-нашему, а горстью, и заканчивал не там, где полагается быть сердцу.
    Служка метил в дьяконы и был допытливый.
    – Почто так знамение деешь, нехристь?
    – Рука усохла.
    – А слева направо махать не усохла? Супротив правил…
    – Вишь, я на паперти сижу. Портал справа. Алтарь, чаю, на востоке?
    – На востоке, – доверчиво согласился служка.
    – Так и справа от меня восток. Там и закончусь – туда и руку директую.
    – Чаво?
    Служка аж рот раззявил.
    – Ex oriente lux, – внушительно, но не совсем убедительно для недоучившегося церковнослужителя ответил папертник.
    Служка помотал головой и двинулся ко входу. С чрезмерной истовостью перекрестился на икону. Подумал: «Надо бы началию донести».
    Донес.
    Батюшка – благо дело не в алтаре было – нехорошо выругался.
    – Какой тебе Ксарентий Люций? Какие латиняне на паперти? Что ты нищих доследуешь? Иди, свечи сбери.
    Через несколько дней – служка нарочито бдил – нищий не появился. На его приобыченном месте лежал грязноватый листок. С записью.
    
    Горевали – не тужили.
    Жили втуже – втуне шили
    Из двух вер один кафтан.
    Кто пропал – уж станет пан.
    Кто забрел во вражий стан,
    Станет срамный деребан
    У замоленной иконы.
    Убирайте ставку с кона.
    Здесь препоны, там законы.
    Было время просто оно –
    Возвращение вперёд.
    Кому катит, тот и прёт.
    
    Вирши показались крамольными. Отнесены были в участок. Дошли до следственного пристава. Случилось дознание. Служку выспрашивали. Разговор долгим не получился. Услышал будущий дьякон то же, что и от церковноначалия.
    Ушел. Парой лет спустя был рукоположен и долго настоятельствовал в большом селе Духовщине, Смоленской же губернии.
    
    1
    
    Через несколько лет (дело было, кажется в год после несчастного мятежа на Исаакиевской площади в столице) Фаддей Булгарин получил (как бы для своей недавно зажужжавшей «Северной пчелы») толстую посылку из Сибири. Посылка показалась и оказалась странной. Намотано на фунт бумаги – а смысла почти нет.
    Один смысл – листок дешевой бумаги. Витиевато выведенный заголовок, под ним – почти каракулями (видно, писал сухорукий или близорукий человек) – вирши.
    
    Посвящение сослуживцу
    
    Не имут сраму даже те живые,
    Что, вопреки рассудку, наугад
    Привыкли гнуть свои, да и чужие, выи.
    Кто станет свят – тому не скажут: «Гад».
    
    Пригоден? Будь. Будь проклят и прославлен.
    Приславлен будь к кому-то посвятей.
    Витийствуй дальше. Будет озаглавлен
    Твой надобный роман хоть «Выжигин Фаддей».
    
    Булгарин стихи не напечатал – ни в «Сыне Отечества», ни в «Пчеле».
    Прошло года четыре, и публике был представлен роман «Иван Выжигин».
    В то же время тобольский градоначальник с удивлением читал ябеду на некоего Алексея Бессменных, устроившего в своем недавно приобретенном дому сектантскую молельню.
    По разыскании выяснилось, что «сектанты» были отнюдь не привычными в сибирских краях староверами, а римо-католиками: три ссыльных поляка и один коренной сибиряк.
    Католичество осуждалось, но уголовным законом не преследовалось. Дело отправили в архив.