ЭПОПЕЯ
    
    Решили раз батьку витькиного друзья пыткой пытать, чтоб остепенился. Больно пронял он друзей пьянствием своим и всяческими бытовыми противоречиями. Как примет водочки, так боксуется со всеми, единоборствует. И победить-то невозможно батьку! Он от водочки размеры приобретал, кровью наливался. Станет, как шкап – и боксуется. Только и слыхать – торцы похрустывают!..
    По ту пору батька по причине запоя в траншее обитал, за фермой. Тенёк любил и чтоб вода рядом – похмелье стравлять.
    Пришли друзья батькины к той траншее, редутами построились. Как один – с цепушками и кольями: оприходуем, мол, батьку, и к траншее прикуём. Чтоб остепенился!
    Батька ж как раз похмелье стравлял – слабенький был, сурьёзный.
    - Капец, - говорит, - подкрался из-за тыла…
    И руками разводит: берите, мол, каков ни есть – ваш!
    Оприходовали, конечно, батьку, к муравейнику приковали – как задумано. А батька ничего, мужается.
    - Ну, - кричит, - мураши, не выдаёте! Я к вам с полным на то моим, так и вы – не ахти!
    А дело в том, что батька склонность питал к мурашам, потрафлял им по всякому, естество блюл. Как увидит, пьяненький, что какой мураш от домика отбился, так непременно снесёт мураша в домик. Опять же, лечил мурашей: где хроменький – тому костылик сподобит, где глазами слаб – моноклик.
    Ну, и не подкачали мураши! Разведали, кто к муравейнику-то прикован, обрадовались! Потрагивают батьку, усиками поглаживают – целиком облапили. Батька хохочет: раззадорили мураши, расщекотали!
    - В эпопею, - визжит, - не лазайте!
    А тех уж полная эпопея! Под триком громоздятся – вчерашнее кушают…
    Друзья видят: хохочет батька. Ну, думают, сбрендил. Мозг отказал. От безысходности выхода. Испугались – и давай батьку обратно расковывать. Штей поднесли, водочки стакан. Чтоб без обиды.
    Батька же, как принял водочку – сызнова силушку обрёл. Расправился весь, раздулся, кровью налился! Стал как шкап, похватал у друзей колья-цепушки – и давай шутить-пошучивать, друзей кольями щупать. Кого с оттягом пощупает, кого в прикладочку. Поломал колья – боксоваться начал. Да всё хохочет – мураши-то разгулялись в эпопее, не вытряхнешь!
    Так, извёл друзей, скок в траншею – и скорей воду в трико гнать, мурашей топить. Всех потопил!..
    И а-ну плакать. От жалости к природе. Собрал мурашей, которые утопли, в коробочку - в домик снести. Чтоб схоронили там по-своему, по-мурашиному. В затылке почесал.
    - Эх, - говорит, - неразумное вы племя! Условлено ж было, чтоб в эпопею не лазали. Непечатное это дело, супротивоестественное!
    Сплюнул и домой побёг – Витьку боксовать.
    
    
    ФИЛОСОФИЯ
    
    Приехал раз в деревеньку брательник батькин – дядька Турбогей. Для разнообразия.
    Батька ликует, вокруг брательника прыгает, водочку кушает.
    - Дядька Турбогей, - кричит, - брательник воспитанный! В городе обитает!
    И Витька ликует, тоже вокруг брательника батькиного прыгает, исследует дядьку Турбогея.
    Сам дядька здоровенный – подиум, что твой цеппелин. А башка маленькая, навроде тыковки. И глазки на башке вместе сидят – срослись.
    А дядька Турбогей хвалится:
    - Я в городе не за так обитаю! Философию учу!
    Витька поддакивает:
    - Верно дядька Турбогей говорит! За так в город не впустят! Батьку-то не впустили!
    Батька не снёс обиды, осерчал:
    - И где ж, только, дядька Турбогей, философия у тебя помещается, при такой башке?!
    - А везде, - говорит дядька Турбогей, - она везде помещается, по всем человеческим органам. И в рульке, и в вырезке!
    - И в подиуме?! – кричит Витька.
    Дядька Турбогей башкой кивает, соглашается.
    - Подиум, - говорит, - орган краеугольный.
    Батька злится, что дядька Турбогей из города приехал, да ещё хвалится.
    - Всё равно, - кричит, - башка маленькая!
    А Витька за дядьку Турбогея переживает.
    - Ну и что, - кричит, - что маленькая? Зато подиум – о-го-го!
    А батька кричит:
    - Зато у меня башка – о-го-го! Плюс-минус праздники!
    Стащил ремень – и давай Витьку за живое задевать. За предательство фамилии.
    Дядька Турбогей увидал такое детоубийство и – на мировую.
    - Есть, - говорит, - у меня одна философская мысля…
    Тут бабка с потей голос подала, Карла Мартыновна:
    - И у меня есть философская мысля, но я её скажу опосля!
    Батька от таких слов отпустил Витьку, руками замахал.
    - Как это, - кричит, - опосля? Вы же, мамаша, сегодня помереть обещали? До ужина?!
    - А я передумала, - говорит Карла Мартыновна, - я потом помру. Зимой. Чтоб в проруби не стирать!
    А сама батьке рожи с полатей корчит. В силу преклонного ума.
    Батька расстраивается.
    - Не понимаю, - кричит, - мамаша, перемены вашего настроения!
    А бабка ухмыляется:
    - Ничего сынок, поймёшь, когда в проруби постираешь!
    - Да как же оно, - кричит батька, - когда я гроб сколотил? Под ваши пропорции?!
    - Нехай лежит, - говорит Карла Мартыновна, - чать не вырасту. До зимы-то.
    Батька за голову хватается.
    - Так я ж, - кричит, - дату погребения назначил! Календарную! Гостей позвал! Баяниста!
    - Дата – не гиря, - говорит Карла Мартыновна, - перенесёшь, не вспотеешь!
    А сама рожи корчит – старенькая…
    Тут батька совсем расстроился:
    - Календарь, он не резиновый, чтоб им баловать! А вы, получается, мамаша, меня на свет произвели в целях переноса даты погребения? Меркантильным интересам препятствуете?!
    И – а-ну с бабкой драться.
    А бабка – не промах. Раз – в челюсть, два – в хуже!..
    Дядька Турбогей под шумок сражения пальто на подиум натянул – и за дверь, в город. Обратно философию учить.
    А Витька глядит на батьку с бабкой, раунды считает. В целях статистики. Десять раундов насчитал. И – бегом в деревеньку, хвалиться про бабкин нокаут.
    
    
    ПОСЛУШАЛСЯ
    
    Было такое время, когда Витька слушался меня. Просто он ещё мальцом был – а я уже вымахал: будь здоров! Морда одна – трамваи останавливались! Ну Витька и слушался меня. Посажу его на колени, руку в башку его волосатую засуну и брешу, что придёт. А тот слушает, интересуется – слюни бегут от интереса. Вытру ему слюни, и давай обратно брехать – проста наука-то!
    Один раз проверить решил Витьку. В смысле степени доверия. Утёр ему слюни и брешу: вот, мол, Витька, мамка с батькой моются, а ты – не мойся! Витька обрадовался – он и так-то мыться не любил: бани боялся – захлебнулся мочалкой, вот и боялся бани. Обрадовался Витька и столько слюней напускал, что я его враз с коленей согнал – хлопот потом не оберёшься, со стиркой-то!
    В общем, распрощались мы, да только Витька и вправду перестал с той поры мыться. Не моется – и всё тут! Года через три весь грунтом покрылся, объедками разными, кожурками. Под мышкой – грибы, на спине – трава, в пупке таракан сидит – усища наружу, ну а в башке, там уж целый зоопарк, опять же и растения и насекомые. Мать измучилась – только ко сну соберётся, глядь – в Витькину комнатушку барсук бежит. Та – за ним. А пороге Витька: не трожь, мать, барсука – он домой бежит! А барсук – шасть Витьке в жопу и рычит там, смотрит недобро. Не любила животина Клару Иоанновну, потому как та её боялась. Да и куда годится, если на каждом шагу – природа. Это в избе-то! Предками рубленной с целью цивилизации!.. Вши там, паучки, бабочки – это куда ни шло, это Клара Иоанновна понимала, а вот бобры причём, к примеру? Глухари? А то придёт со смены – в прихожей лось стоит. Валенок кушает!.. Словом, был Витька – Витька, а стал – юннат дремучий…
    Прибежит бывало Клара Иоанновна ко мне, баклажанчиков напарит и кланяется в пояс: скажи, мол, Витьке, подлецу, чтоб хоть морду вымыл – морда-то вся во мху – лешак лешаком! Соседей пужает!
    - Нет, - говорю, - Клара Иоанновна, - хоть я к вам и с полным уважением, а не скажу Витьке, чтоб морду помыл! Обо мне подумайте? Что обо мне люди-то скажут? Несерьёзный, мол, человек – слово меняет! Не будут на мне жениться, люди-то!.. Заплачет Клара Иоанновна и идёт, покачиваясь, на выход – старуха старухой! А самой едва паспорт дали!..
    Всё-таки помыли Витьку потом. Команда приехала – и в психическую больницу, в ванную. А когда, говорят, его в ванну-то опустили, из него зверьё всё попёрло – паучки сперва, блошки. Потом уж и кролики там, заяц, волков стая – и все врассыпную, по улочкам. Кричал народ, ругался. А последний уж слон бежал, не то, чтоб совершенно громадный слон, но вполне приличный – и хобот, и попа с дирижабль – всё при нём. Детишки радовались!
    Стал Витька отмытый, жениться собирается. Только меня не признаёт теперь. Пройдёт мимо – посмотрит, как дятел на самолёт – и дальше, жениться собирается! Да и я тоже мимо – свяжешься с ним, дурачком…
    
    
    ФУТБОЛ
    
    Решил раз Витька в избе футбол попинать. Достал новенький кожаный футбол. Надул, как положено, и попинывает. А рядом батька сидел – водочку пил. Выпил всю водочку, стал добрый и весёлый и пристаёт к Витьке: давай, мол, я твой футбол ловить буду, мол, вратарь на воротах. Ты его пини, а я его поймаю! Витька, дурачок, попал на уговоры, разбежался аж из другой комнаты, да как пнёт свой футбол – аккурат батьке по башке: тот и спрятаться-то не успел. Как дым рассеялся, Витька смотрит – и глазам не верит: батькина башка лежит на шкафу, а вместо башки у батьки кожаный футбол! Получается, башку отшибло футболом, он вместо неё и приделался к шее! Витька отца трогает, а тот молчит – погиб, выходит. Время-то как раз к семи – мать со смены вернётся, что делать? Схватил Витька батьку, посадил в кресло, а на футболе рожу нарисовал. Он её с башки срисовал, чтоб похожая! Мать пришла, сразу к батьке, давай его зонтиком по футболу стучать и кричит тут же: когда ж ты, гад, пить перестанешь, гляди всю морду-то, всю морду-то раздуло! Постучала, а потом устала и спать легла… Так всё и сошло Витьке с рук. Он уж и в армию сбегал, как положено, а батька всё в кресле своём сидит – вместо башки футбол. Сидит себе, молчит, никого не трогает. Водочку не пьёт. Опять же, не работает в кооперативе. Куда уж ему! Мать только изредка пройдёт рядом и скажет сокрушённо: ох, тунеядец, ох, бездельник, а морда-то, морда!.. И на завод бежит – свинец ковать.
    
    
    О ПОГОДЕ
    
    Решил раз батька Витьку на крышу сажать – чтоб погоду посмотрел. А рук не хватает – маленькие у батьки руки. Батька размахнулся и закинул Витьку на самый конец крыши. Закинуть-то закинул, а снять не может – руки маленькие! Тут уж не до погоды стало – крыша крутая, Витька по ней и поехал обратно, да ещё быстро так разгоняется – только дым из-под попы. Батька внизу стоит, рот разинул – ловить хочет Витьку-то. А руки маленькие. Витька с крыши свалился -–батька и рта не успел захлопнуть, задавил Витька батьку! Насилу батьку расчухали – три дня водочкой отпаивали. Только с тех пор батька хворать стал. Как расхворается, влезет ночью на кровать, рот разинет и орёт: вира, сынок, вира-а-а!!! А чего «вира»-то? Один бог ведает…
    
    
    ГРУЗОВАЯ СКАЗКА
    
    Как подрос Витька – повезли его в город науку учить. Получил батька квартирушку в городе. Хоть и невелика двухкамерная квартирушка, а всё одно лучше, чем яма в деревухе… Так и зажили.
    Город большой был, а улочки на нём маленькие. Люди всё больше солидные ходили, гордые – идут себе по маленьким улочкам медленно, шапками раскланиваются, а улочки маленькие: оттого что идут медленно, закупориваются улочки. Да и сами люди от такой ходьбы толстые сделались – непорядок! Тогда придумали в городе груз подвесить – чтоб быстрее люди ходили. Идёт себе гордый человек не спеша, шапкой раскланивается, а как груз сверху приметит – сразу газу добавит: кто ж его знает, груз этот, а ну как он свалился сверху-то? Тут уж гордый человек и про шапку забудет – бегом улочку бежит!
    Порешил – и сделали. Не то, чтобы уж совершенно невозможный груз нашли – такого не было в городе; но всё-таки, знаете ли, вполне приличный груз – тонн двести, а то и все триста, если не тысяча!..
    Впрочем, может и надувной был груз – для безопасности, но снизу-то всё равно страшно казалось! Так народ и забегал, запрыгал по улочкам – просторные стали улочки, машины не закупоривались. А уж Витька – тот и носа своего не высовывал из квартирушки! Как глянет из окна на груз – тут ему плохо и делалось. Висит эдакая громадина, поскрипывает, на солнце поворачивается. Блестит груз, пупырышки по бокам – страх!.. Через это загнил Витька дома – бледный стал, хворый. Ногами не гулял – ноги и отсохли. Когда уж помирать стал, собрал в комнате родных и близких и спрашивает: висит груз-то? Родные и близкие плачут и лгут Витьке, чтоб пожил подольше: нет, говорят, груза – сняли!..
    А Витька в ответ смотрит серьёзно и отвечает: висит, висит груз, чую я его!.. Сказал так – и отпустил концы. Только его и видели…
    
    
    БАТЬКИНА НАУКА
    
    Был у Витьки батька охочий водочку пить. Не то, чтобы всё время пил, но часто – точнее сказать, только и делал, что водочку пил. Сядет, бывало, на завалинке у ямы, где жил, башку закинет и держит над башкой бутылочку. А потом гикнет, перевернёт бутылочку – и побежала водочка в рот, только и слышно, кадык скрипит. Прикончит одну бутылочку – и за вторую. А потом – за третью. И так до самого вечера. Там и ночевал батька, на завалинке. Утром проснётся, гантельки поподтягивает – и бегом в магазин, пустые бутылочки на полные менять. Так и жили батька и Витька.
    Одно было плохо – не понимал никто в деревеньке батьку. Больно говорил непонятно. Кто говорил, что от водочки это, кто говорил – от пьянствия, а всё равно не понимали. Иной раз батька сидит на своей завалинке, а кто прохожий у него про здоровье справляется:
    - Как, мол, здоровье твоё, Чапа?
    А батька в ответ:
    - Это, мол, а-ну и этого, потому как опять же!..
    Покрутит прохожий головой у виска и дальше бегом – непонятно говорит Чапа. Один Витька его понимал – сынишка всё-таки. А когда приспело Витьке по возрасту науку учить, посадил его батька на колени и букварь тычет. Буквально в морду. И мычит что-то при этом своё. Витька стал букварь учить, и всё ему там интересно. Особенно картинки. Особенно цветные. Особенно кран! К батьке обращается, проб про кран рассказал. Батька, конечно, всегда рад сынищу вразумить.
    - Кран, - говорит, - это потому что, как опять же. Отчего бы и не однако? Оно, мол, как бы это ага. Потому как и нет…
    А Витька батьку слушает и башкой кивает: хорошо объяснил батька про кран. И тычет ему новую картинку, со спутником. Батька и рад помочь.
    - Тут, - говорит, - вроде бы и однако, стало быть, и опять же, потому как и не бы. Отчего бы и не однако?..
    Витька извертелся весь – ну, до чего подробно батька про спутник знает! А тот всё своё:
    - Спутник, енто так-то бы и растак-то, поперёк оттудагось!..
     Так и учил Витька науку со своим батькой…
    Годков через девяносто помер батька. Водочка сморила.
    Приехал я раз в деревеньку – гляжу: сидит на завалинке у ямы Витька, бутылочку над башкой держит, водочку потребляет.
    - Здорово, - говорю, - Витька! Не виделись сколько!
    Посмотрел на меня Витька, обрадовался и кричит:
    - Здравствуй, потому что! Отчего бы и не однако, когда как оттудова!
    Не легла в землю батькина наука!
    
    
    ДЕДОВА БАШКА
    
    Сидел раз Витька берегу окияна да спал. А промеж сна ногами в воде сучил. А рядом дед в окияне бороду стирал. Просто пока они с Витькой харчи всякие кушали, мясо в бороду попало, вот его и отстирывал дед из бороды. Отстирать-то отстирал, да только на мясо из окияна приплыла рыба-кашалот и откусила деду башку. Здоровущая такая рыбина, с бочку – откусила башку и давай с этой башкой обратно в окиян плыть. Дед без башки стоит, руками машет, Витьку зовёт – а сказать не может ничего. Рот-то у деда на башке сидел, а рыбина рот вместе с башкой в окиян утянула. Стал дед по берегу бегать, да вот незадача: глаза-то у деда тоже на башке сидели, стало быть, нет башки – нет и глаз. Перестал дед смотреть и поскальзываться начал, о камушки стукаться. Насилу нащупал дед Витьку на берегу окияна. Нащупал, растолкал, да всё руками машет: не разумею, мол, внучек, что с дедушкой твориться – не вижу, мол, ни хрена и не слышу тоже! А Витька спросонок подумал поначалу, что балует деде – башку втянул. Он по Витькиному малолетству так завсегда баловал – башку втянет и ходит ночью по хате, пужает детишек. Его мать поймает со втянутой башкой, заругает, а дед опять за своё – до жути баловать любил… Только тут какое баловство! Разобрал Витька что к чему – натурально отсутствует у деда башка, будто и не было! А делать чего-то надобно. Вернёшься домой с окияна – самому башку оторвут: не уберёг, скажут, деда. Или того хуже – мать заплачет, дюже Витька не любил, когда мать плакала. Телевизора не слыхать было. Решил тогда Витька по умному сделать. Отвертел свою башку и к дедовой шее приспособил – они с дедом похожи были, только борода у деда – белая, а у Витьки – чёрная. Но это дело временное… Дед, как ему башку Витька приспособил, сразу смотреть начал и говорить. Обрадовался, целует Витьку, прижимает.
    - Спас, - кричит, - кормилец!
    И бегом в хату – харчи кушать, пока рот в наличии.
    Пока кушал харчи, мать всё Витьку кликала, чтоб тоже кушал. Чтоб не выкидывать. А Витька сидит на берегу окияна без башки, ногами в воде сучит. Не слышит мать! Больно он с дедом похож был. У Витьки, как у деда, вся морда на башке сидела, вместе с ушами и всякими другими приспособлениями… Звала мать Витьку, звала – да так и ушла ни с чем в хату. Потом и вовсе забыла про Витьку – молодая была ещё, память короткая!..
    
    
    КРАСНЫЕ ШТАНЫ
    
    Жил Витька в слободе, а хотел жить на авеню. Достаток любил. Если где яблочков уворует – одно батьке отдаст, а сам сто съест. А потом опять одно батьке отдаст, а сам сто съест. Поэтому все мальчишки слободские тощие были, а Витька был жирный. А он хотел быть жирный, чтоб на авеню можно было. Страшно Витька на авеню хотел жить – извёлся весь! Во сне даже видеть начал, будто по авеню на новом коне в красных штанах ездит. Да ещё валенком коня по глазам стучит, а штанами за заборы зацепляется: мол, не жалко ничего – у меня, мол, ещё сто новых коней есть и сто красных штанов!
    Совсем Витьку сны припёрли. Стал Витька у батьки проситься, чтоб из слободы на авеню переехали.
    - Айда, - говорит, - батька, на авеню! В достатке заживём! Морковь жрать будем! Авоськами!
    А батька водочку пьёт, головой качает:
    - Куда ж тебе, Витька, морковь жрать? Ты ж вырастешь с моркови. Польт не напасёшься!
    Витька злится, конечно, что батька пользы не понимает. А всё свой гнёт:
    - Айда, мол, на авеню! Там ванну дадут – шею мыть будем! С одеколоном!
    Батька водочку пьёт, ухмыляется в ответ Витьке:
    - Я мужик чистоплотный! Мне дождя хватает. А ты, Витька, курить лучше б выучился – соседские-то уж курют все!..
    Сказал так – и в трактир пошёл. Друзей бить.
    А Витька в кровать бегом – скорее сон глядеть про нового коня и красные штаны. Вторую серию.
    
    
    САЛО
    
    Раз пригулял батька домой сугубо пьяненький. И в корыто полез – грунт отмыть. Это он, пока пьяненький был, в траншее отночевал и весь был в грунте. Ну и возьми – напутай мыло с салом. Намылился в корыте салом – и прямиком к мамке на раскладушку. Дай, думает, пощупаю мамку – соскучился! Стал мамку щупать на раскладушке. Мамка проснулась, расчувствовалась, тоже стала батьку щупать. А потом прижимать стала. А батька от сала скользкий – так мамка как его прижмёт, так батька выскакивает. Стала мамка от этого психовать.
    - Ты чего, - говорит, - скарабей, выскакиваешь? Отвык что ли?
    А сама расстраивается.
    И батька расстраивается.
    - Ничего я, - говорит, - не выскакиваю!
    И давай сам мамку прижимать. А руки скользкие. Прижимает, а мамка выскакивает.
    - Да ты, - говорит батька, - мурена, сама выскакиваешь! Сама отвыкла!
    Тут оба совсем расстроились. Разодрались, соседей подняли. Потом на Витьку накинулись:
    - А-ну, - кричат, - куда батькины наркотики девал?!
    А у батьки наркотиков-то не было – с его-то получкой…
    Это они специально кричали, чтоб Витьку прогневать, а самим обрадоваться.
    Ну, и обрадовались. А Витька прогневался. Пошёл в хлев, вскочил на коня – и скачет! А конь стоит и смотрит человеческими глазами…
    
    
    ЕГЕМОТ
    
    Был у Витьки батька трактористом жестоко пьющим, отчего похудал и хворать начал. До того истерзался, что водочка нейдёт – организм расстраивает. Решил тогда батька свинью купить, чтоб с той свиньи здоровье поправить. Заведу, думает, свинью, а потом убью и съем. Сильным стану – пойдёт водочка! А опосля передумал: свинья, мол, маленькое животное, небольшое. От неё мяса мало – не хватит.
    - Куплю, - говорит, - Егемота!
    Ну и купил батька Егемота. В городе купил, а как в деревеньку довёз, стал Егемоту домашних представлять.
    - Вот, - говорит, - Егемот, домашние мои. Родственники, то есть. И тёща. Прошу к ним терпение иметь и пристрастие.
    Егемот здоровенный, конечно, мордатый. Но добрый. В пояс кланяется.
    - Наше вам! - говорит.
    Утвердился за стол, мамке подмигивает.
    - Мечи, - говорит, - щец, мамка! Я животное могучее, к еде склонен.
    Сожрал Егемот щец недельный припас. Закурил.
    Батька радуется – пощупывает Егемота, в брюхо потыкивает.
    - Водочки? – говорит, - Щецам надогонку?
    Егемот руками разводит:
    - Я животное положительное! Отказов не имею! Мечи водочку!
    Принял Егемот водочку, к баяну потянулся. Сыграл, слезу пустил.
    - Эх, - говорит, - справедливые вы люди! Сочувствие демонстрируете.
    Схватил Витьку, к себе усадил. Про детство расспрашивает. Витька рассказывает про детство, а сам радуется: эвона, мол, какого батька Егемота купил – незряшного!
    Егемот тоже радуется, что Витька с сочувствием: конфетки Витьке дарит. Надарил полные руки и отпустил.
    - Иди, - говорит, - Витька, гуляй. А завтра кошку придушим!
    И зевать.
    Батька видит: Егемоту ко сну пора.
    А Егемот – ни в какую:
    - Не пойду, мол, в хлев. Там корова беременная!
    И – кулаком по столу.
    - Буду, - говорит, - в гостиной спать! Не стесню!
    В гостиной, так в гостиной. Уложили Егемота в гостиной, подушку дали. Потом сами легли.
    А Егемот ночью прокрался к мамкиной раскладушке и давай мамку пощупывать, в ухо шептать:
    - Я, мол, животное неоднократное…
    Мамка проснулась, застеснялась, стала от стеснения батьку звать – чтоб сподмог. А батька замотался за день, так и дрыхнет, хоть навоз им кидай. Егемоту – на руку.
    - Пошутим, - говорит, - пока батька дрыхнет? Ась?
    Мамка совсем застеснялась, стала со стеснения Егемота по лбу табуреткой стучать, пока не извела.
    Витька проснулся – и в плачь: Егемота жалко. Конфетки дарил, кошку обещал придушить!
    Тут и батька проснулся, видит: помер Егемот. Сварил его и съел.
    И столько в батьке с Егемота силы стало, что водочка его перестала брать. Наоборот, просветление стала давать, понятие. Сделался батька от такого влияния умным, счёту научился, начальствует… И Витька не жалуется, и мамка. Егемота поминают. Сложное таки было животное. Супротиворечивое!
    
    
    ТОРЕЦ
    
    Раз ускакал батька в трактир, а там ему торец свинтили. Батька домой – жаловаться.
    - Вот, - кричит, - полюбуётесь на своего батьку! Он – в трактир ускакал, а ему там торец свинтили!
    Мамка, конечно, сопереживает, остужает батькин торец. Примочки ставит, припарки.
    А батька разоряется, кулаками вертит.
    - Ваш батька, - кричит, - с люльки в тот трактир скакал – никто ему торец не свинчивал!
    - Ну, свинтили, так свинтили, - говорит мамка, - в деревне всем свинтили. Ты последний был!
    А батька не унимается.
    - Так ваш батька, - кричит, - всем и свинтил! Он с люльки товарищам морды бил – всех побеждал! Победили, выходит, вашего батьку? Одолели?!
    Сорвал с груди орден – и в уборную. Ему этот орден начальник деревеньки дал, чтоб не бил больше.
    Витька утешает батьку:
    - Вырасту, мол, пошучу с обидчиками!
    А батька и не слушает:
    - Ты, - кричит, - Витька, - только языком мастак махать, а не конечностями! Нет у тебя преемственности!
    И свинтил Витьке торец.
    Витька – в плач, а батька похлебал водочки для прострации и спать улёгся.
    А и во сне всё кричал:
    - Убью, мол, всех! В профком напишу! В газету!
    Сны, видно, всякие ему виделись предвзятые.
    Добрый был у Витьки батька, а проигрывать не умел. Не научили!
    
    
    ГОЛУБАЯ ЛАМПА
    
    Как-то раз Витька пошёл в лес, съел гнилую шишку и заболел. Опух и потерял сознание.
    Мамка увидала и негодует:
    - Развалился, - кричит, - а завтра свинью убивать! Вегетарианец!
    - Ничего, - говорит батька, - клин клином вышибают.
    И дал Витьке тухлый изюм.
    Витька съел тухлый изюм и пришёл в сознание. Но ещё больше опух.
    Мамка негодует:
    - Вегетарианец! – кричит, - Завтра свинью убивать, а он?!
    - Ничего, - говорит дядька Талалай, - против лому нет уёму.
    И дал Витьке тумака.
    Витька получил тумака и нормальный стал – то есть, обратно упух. Но осип.
    Мамка – на двор, Фершала звать. Пришёл Фершал с сундучком.
    - Что, - говорит, - вывих?
    - Осип! – кричит мамка, - Горло у него!
    - А вывих? – говорит Фершал, - Где вывих?
    - Какой вывих? – говорит батька.
    - Стопы ноги, - говорит Фершал, - привычный.
    Схватил Витьку за ногу, да как повернёт! Витька вместе с ногой повернулся – и в крик.
    - Во! – говорит Фершал, - вывихнул!
    - Когда? – кричит мамка.
    - Только что, - говорит Фершал, - ногу я парню. Взял, дурачок, и вывихнул. Ноги слабые!
    И за сундучок.
    - Укол, - говорит, - надо. Цито!
    - Укол? – говорит батька, - Кому?
    - Мне! - говорит Фершал, - Цито!
    Открыл сундучок, достал из сундучка зайца, из зайца – утку, из утки – яйцо, а из яйца – шприц.
    - Всём шприце, - говорит, - кайф мой!
    И – за порог, хохотать…
    Мамка осерчала – и давай сама Витьку лечить. Дала Витьке Голубую Лампу, чтоб грел, где осип.
    Ну, Витька и греет. Греет, а вокруг лампы мухи пилотируют – семь зелёных и одна маленькая. Тут маленькая муха взяла и приклеилась к Голубой Лампе – приклеилась и задымила от жары. Нюхать воняет. Витька стал муху с Голубой Лампы вытирать. Потёр три раза – а из лампы Джинн. Ростом до полатей и голубой, что мечты идиота. Стоит в джинсах, джин попивает.
    - Ты кто? – сипит Витька. А сам под подушку прячется, боится.
    - Я Голубой Джинн, - говорит Джинн, - раб Голубой Лампы. Что-новый-хозяин-надо?
    Витька обрадовался.
    - А-ну, - сипит, - книжку мне с полки, какую батька читает! Чтоб болеть не скушно!
    - Слушаюсь и повинуюсь, - говорит Голубой Джинн, - только дай я тебя сперва поцелую, сирень души моей!
    Витька рассердился – он с детства-то не терпел, чтоб его бабульки целовали, за подарки даже – а тут дедулька какой-то, хотя бы и голубой. Взял и утёр Джинна обратно в лампу.
    А потом натянул руки – и ухватил книжку, какую батька читает. Листать стал, в затылке почёсывать. Учёная книжка, про трактор. «Сага о форсунках» называется.
    Так и читал, пока голос не прорезался.
    
    
    ДНЕВНИК
    
    Замечал Витька, что тетрадочка есть при батьке заветная, вроде дневника. Как ни вечер – ковыряется батька в тетрадочке, пишет чего-то. Ну, Витька и залез разведать – что за чем.
    Залез и потрясается: ни слов тебе, ни букв! Загогулины одни. Красные кружочки, синие кружочки. Да ещё стрелочки – туда и отсюда. Витька сперва растерялся, а потом обрадовался. Ну, думает, непростая тетрадочка-то, военная! С наблюдениями! Шпиёном видать батька мой – не хухры-мухры!..
    Тут батька на бровях приползает. А тетрадочка заветная – на тебе! на столе. И Витька рядом – маринованный от страха: устроит мол, мне батька мне сейчас орехово-зуево…
    Только батька не стал серчать. Похлопал Витьку по голове и говорит:
    - Я, - говорит, - человек алкосодержащий, писать нейму. А тетрадочку завёл. С обозначениями. Я в туда пьянствие заношу, для памяти!
    - Как это – пьянствие? – говорит Витька, - А кружочки зачем?
    - А затем. - говорит батька, - Кружочек – значит, пьяненький был. Который красненький кружочек – красная морда была, который синенький – синяя. Ну, а стрелочки, само собой, чья водочка, значит. Которая отсюда – я угощал. Которая сюда – меня.
    - Ух-ты, - говорит Витька, - вот наука-то!
    Глядит, батька ещё тетрадочку достаёт. И сосуд.
    - Ну, - говорит, - осифонимся. Парень ты рослый – пора тебе.
    Хлебнул из сосуда, Витьке дал. Тетрадочку тычет:
    - Бери, мол, учитывай, как батька твой. Правду блюди. Документ, как никак…
    Долго ещё сидели, сосуд убивали. К утру только Витька тетрадочку вспомнил. Глянул в зеркало, нарисовал зелёный кружочек и спать упал.
    
    
    И-ШАК
    
    Нравилось Витьке, когда батька пьяненький бывал. Задорный становился батька, немудрящий – навроде Маугли! Возьмёт да побьёт учителя Витькиного – за двойки. А то потонет – и не захлебнётся…
    Мамка-то водочку прятала – по жадности, на дворе закапывала. А батька колдовство знал, как сыскать. Станет посреди двора к солнцу задом а к тени передом и колдует:
    - Мы артисты-трактористы,
    мужики весёлые –
    ходим посуху одеты,
    а купамся – голые!
    А потом давай пускать в землю ужиков.
    Водочка испужается ужиков – наружу вылезет, тут батька её и хвать за горлышко.
    А сразу не пьёт. Поброется сперва, ноги вымоет, шашку надраит. Витьке подмигнёт.
    - Добро, - говорит, - Витька! Коня подай!
    Витька – коня.
    Батька коня издаля оценит, засокрушается:
    - Это ж трамвай, а не конь! Возьмёт и переедет, когда упаду. Или сам упадёт. Вон, длинный какой – на повороте упадёт, не устроит. Мне маленького надо коня и чтоб ноги широко ставил – для надёжности… Не мой конь!
    Витька расстраиваться начинает, удивляться.
    - Твой, - говорит, - конь. Вон, боится как!
    - Ну, коль боится, так мой – говорит батька.
    Прыг на коня – и за водочку.
    - И-шак! – кричит.
    «И» – это батька воздух засасывает, перед тем, как стакан опрокинуть, а «шак» - выдыхает, опосля уже.
    Витька – в трансе, круги по двору нарезает, батьку подначивает:
    - Ну как? Каково?! Каковски?!
    И батька – в трансе:
    - Я, - кричит, - и-шак! – человек сардонический. С недоумениями! А ты, Витька, ты?!
    Витька прыгает рядом, ухватом батьку по башке охаживает, для способствия.
    - И я, - кричит, - с недоумениями!
    - Чую, - кричит батька, - чую! Генотип мой в жилах у тебя! Батькин генотип! Всецело я батька твой – и по пачпорту, и по анализам! И-шак! И-шак!! И-шак!!!
    А конь стоит себе смирнёхонько – нехай, думает, забыл про меня батька. Ан нет! Батька рассуждениями до коня доходил, логическим способом. Глянет на Витьку, а Витька-то сверху коня маленьким кажется, чем положено. Батька и удивляется.
    - Зачем это ты, - кричит, - Витька, уменьшился? Отца позоришь?
    - Ничего я не уменьшился, - кричит Витька, - ты сам вырос!
    - Я, - кричит батька, - в возрасте для роста не положенном. Не иначе, как я на что-то залез!
    Глядь между ног – а там конь спрятался.
    Батька радоваться.
    - Коня, - кричит, - на скаку оболваню! И-шак!
    И давай шашкой хлестать, коня стричь. Наголо!
    И с места – в карьер!..
    Выползет из карьера, камушками отплюётся – и на пасеку…
    Славный был батька, когда пьяненький. Только нет-нет, да замкнёт его. Встанет около какого улья, в леток заглянет и расхохочется. И головой при этом кивает быстро-быстро. Витька и одеколон льёт на батьку, и топором рубит – никакой пользы. Замкнуло!
    Потом уже, бывало, Витька спрашивает: чего, мол, на пасеку-то непременно? Замыкает же?
    А батька сидит в подавленном состоянии похмелья – сурьёзный, взъерошенный, руками разводит.
    - Сам, - говорит, - не ведаю. Забавляют они меня, пчёлы эти – навродь и леток маленький, куда меньше – так они ж меньше летка будут, коль в него пролазают? А?..
    И на речку идёт – ужиков ловить для колдовства водочки.
    
    
    ЗООЛОГИЯ
    
    Семья у Витьки была зоологическая, до наук падкая, но укладистая. Что ни вечер – водочкой ужинают, а по дороге природу разбирают, то есть выясняют достоинства её и упущения.
    Дед, к примеру, Витькин преимущественное уважение имел к улитке. За домик её и склонность оттуда усиками наблюдать. Кто за столом, бывало, улитку затронет, дед – на дыбы.
    - Цыц! – кричит, - Не бывать!
    И – кулаком о стол.
    - Улитка, - кричит, - не есть предмет досуга, чтоб на неё сплетни и домыслы вымещать! Она, - кричит, - есть продукт моего к ней предпочтения!
    Витька – аплодировать.
    Дед, как гнев первоначальный выпустит, подобреет.
    - Улитка, - говорит, - существо незначительное и, возможно, даже неграмотное, но по-своему рьяное и придирчивое к природе! Слон, к примеру, он монстр и похабник, через что вызывает к себе справедливую отрыжку. Нет в нём, слоне, пред Господом содрогания!
    И – хохотать.
    Тут уж батька не выдержит (а он за слона был!), голову из стакана подымет, на деда покосится.
    - Слон, - говорит, - скабрезное существо, не скрою. Но вы его, тятя, ни за что обижаете, касательно Господа особенно. Слон, он весьма даже как содрогается! Так вы, пожалуй, и хобот охаете – изрядный, так сказать, орган!
    И мамка туда же, поддакивает:
    - Хобот – он и дуть и пожар тушить! В цирке видала!
    Дед видит, конечно, что лишку хватил, а возражений не терпит, ярится.
    - Хобот, - кричит, - аппарат пневматический, из ряда вон выходящий! Я так скажу, что сам таким хоботом весьма польщён и растроган! Но есть в слоне бесстыжее лукавство к небольшим организмам природы, к улитке той же. Улитка для слона есть объект непочтения и посягательств. А улитка – она душу таит! Она, может, мучительно страдает втихаря от слона? Она может домик свой возит, чтоб в нём незаметно мучительно страдать и при этом всё оттуда усиками видеть и вообще расстраиваться?!
    Скажет так – и мордой о стол. Спать. Спит и плачет. Хоть и не царская водочка – а растворяет дедово сердце: не железный, чать, мужик – с сомнениями…
    И батька плачет.
    - Ну и чё? – говорит, - Это разницы не меняет!
    И тоже – спать.
    А мамка – та давно спит: в ней веса-то сто фунтов плюс камень за пазухой.
    Витька, пока спит, сон видит – предательский сон! Будто слон его катает по деревеньке, а сам добрый и жирный, как училка школьная. И пахнет от слона, как от училки – пимами…
    А к утру дед растолкает Витьку, заглянет в души глубины – и за ремень: опять, мол, сапрофит, про слона смотрел?!
    А Витька-то за деда как бы был, за улиток, то есть. Орёт, а терпит. Да и чего не терпеть? Дед родной – помереть не даст. Откачает!
    
    
    КРЕПОСТЬ ДУХА
    
    Сваляли раз Витьке пальто из пима. Дядька Талалай расстарался. Другие батькины сородичи дурака валяли, а дядька из пима мог! Валенки мог – на левую и на правую. Ну, а пальто – раз плюнуть, два извиниться. Потому пальто дюжее вышло, крепкое. Поставишь – стоит в уголочке, как язвенник на свадьбе. Вешалки не тянет. С другой стороны, не мнётся. И с этой тоже.
    Свалял-то дядька пальто не за так, конечно, а для не простыть. Зима, однако. А Витька без пальто, как дятел без башки. Тому долбить нечем, а Витьке холодно.
    Словом, как сваляли пальто, велели Витьке отвернуться, глаза затворить, а ноги расставить.
    - Сюрприз! – кричат.
    И – хлобысь на Витьку пальто.
    Витька, как пальто на себе почуял, гордый стал. Красивый, как фрау! Надул пузырь – и в школу. Поплёвывает на всех из раструба воротника, презирает.
    Все-то без польт сидят, нагие. Чихают от мороза, кашляют и икают – материал не усваивают. Витька и сам, конечно, нагой вне пальта. Но оно-то, пальто, туточки стоит, кругом Витьки! И всё-то изнутри пальта Витька знает, понимает и умножает. Даже сто! А сто на сто, как говорится, самоё себя ломит!
    Училка видит, как Витька ловок в учении – примеры ему всякие задаёт, на зуб пробует. А Витьке такие примеры – как ослу арба. Впрягся – и а-ну щёлкать, результаты выплёвывать. Работёнка не пыльная, конечно, но забористая. Стал с неё Витька нагреваться: глаза красные, волосы торчком, из раструба воротника пар валит – жар-то весь в пальте держится, не выходит! И такой от Витьки пошёл звериный дух – хоть носы руби!
    Девки, кто пожиже, кондратия пообнимали. Одна обняла, вторая… Кондратий смутился даже. А пацаны, те кюхельбеккера стали звать, внагибку.
    А дух дремучий вскрепчал: уже и видать его стало – низами стелется, подбородки подпирает! Подпёр школу нечистый дух – стала школа в небо подыматься. Так и улетела бы, когда бы пальто Витькино не сдалось. Взяло, да лопнуло! Не бывает, видать, матерьяла на свете крепче духа человечьего…
    А дух Витькин по всему небу с ветром наперегонки игрался. Вороны едва копыта не откинули – за отсутствием оных. Медведи в берлогах заохали, захмелели – по деревеньке зашатались, а не ломили никого. Силушку их, видать, всю дух выпер.
    А потом снежком полёг Витькин дух, по весне в землю ручьями ушёл, корни дерев вспоил. Как цветочки пошли – стали дух обратно выпускать. А уж ягодки – те сразу на корм свиньям пустили. Да и тем невесело хрюкалось с такого корму…
    Начальничек-то деревеньки, как такое дело унюхал – к батьке на двор, за пальто Витькино корить. Сам напомаженный, как танк на параде. Кричит, примеры приводит.
    - Я, - кричит, - человек художественный, грибов на огороде надёргал – избу украсить! Так с той икебаны в холодном поту вскочил ночью – бабку, думал, забыл схоронить, изрядно помершую!
    Кричит и кричит.
    А батька не сплоховал: обнажил свою экзистенциальную шпагу – язык, да одним словесным выпадом начальничка-то и ущучил!
    
    
    МАВРА
    
    Жила в деревеньке, где Витька жил, девка одна – Мавра, огульно Витьке любая. Всё в ней Витьке нравилось – без изъятий. Да и, подавиться, было чему нравиться! Во-первых, отличница. Во-вторых, жирная. Ну, а в-третьих – училась хорошо! Витька-то сам тощий был, как крюк, и двоечник, а мечтал отличником быть – жирным, как Мавра – и учиться хорошо.
    Потом сох по Мавре. Жениться хотел. Женюсь, думает – детишки пойдут жирные, как Мавра, и отличники. Буду, мол, нянькаться с ними, вожжами пороть. Так уж хотелось Витьке жирных отличников вожжами пороть – мочи нет! Уж и вожжи готовые были – в рассоле моченые!
    А только Мавра – ни в какую! Она, вишь ты, отличница, с разумением. А отличники не бывает, чтоб рано женились, пока карьера. Отличники, они сначала бухгалтерами стают, а потом уже женются – в пятьдесят лет. Или в шестьдесят. Так Мавра и продинамила Витьку с жениться. Витька ей блага всяческие, знаки пристрастия: жука-колорадца известь – пожалуйста, морду кому набить – нате вам! Скворечник даже сколотил – для жалости.
    А Мавра – ни-ни!
    - Бонжур, - говорит, - конечно, оревуар и женьшень, но – ни-ни! Я девка харизматическая. Стыд блюду!
    И – в школу. Пятёрки учить.
    От таких отказов потерял Витька всякую возможность. Захворал, болеть начал. День-деньской лежит себе студнем, газету жуёт. Так бы и изошёл, рассосался вчистую – добро, батька выручил – смекалистый! Взял Витькины вожжи и так Витьку этими вожжами подлечил, что вся хворь из него – как из коня сено. Встал Витька с такого лекарствия, по причине невозможности сесть, плечи расправил.
    - Эх, - говорит, - стихами скажу!
    Мавра, милая Джульетта,
    Ты судьбу разбила мне!
    Что-то лопнуло в душе –
    Ну, держись теперь, жирбаза!..
    С тех пор надразнивать стал Мавру, ехидничать. Как увидает, кричит:
    - Эй, - кричит, - дирижаблиха! Монгольфьерша!
    А Мавра и в ус не дует – побрилась. Плывёт себе павою. Статная, жирная! Витька-то фрукт копеешный – тощий, как крюк, и с двойками. Нужен он ей, как Дарвину бананы!
    Витька, понятно, ехидничает:
    - Плыви, плыви, - ехидничает, - семь футов под килем, восемь над головой!
    А то и кирпичом бросится, ехидства для. Правда, докидывал редко. Или попадал мимо. Но уж как попадал, так радости было – оптом торгуй! Да из сапог выливай…
    
    
    ИНГЛИШ
    
    Был у Витьки дружок соседский – Адик. Чистенький такой, грамотный. Трусики носил, панамку с пуговкой.
    Витька-то всё по деревеньке шастал, паясничал. Где лягушку надует, где шишку съест. А Адик сидит себе в избе, губами фукает, инглиш разбирает!
    Витька прибежит, бывало, к соседской избе, Адика зовёт:
    - Айда, - кричит, - Адик! Ёжика побреем!
    Адику интересно, конечно, ёжика побрить, а терпит.
    - Нет, - говорит, - не могу. Некогда!
    Витька злится:
    - А ёжик-то мол, ёжик?!
    А Адик ни в какую.
    - Ёж с ним, - говорит, - с ёжиком. Потом побреем. Завтра!
    А назавтра опять своё: инглиш, мол. Некогда!
    Так и маялся Витька один по деревеньке, паясничал. Где зайцу хвостик зашьёт, где улитку выселит. Перевёл всю живность – скушно стало. Нашёл траншею, где батька обитал, растолкал батьку.
    - Буду, - говорит, - инглиш учить! Как Адик!
    Батька, хоть и пьяненький, а сочувствует Витьке, по голове похлопывает.
    - Верное, - кричит, - Витька, дело! Сомнительное!
    Витька руки потирает, радуется:
    - Ты мне инглиш-то, инглиш справь! С картинками!
    Батька сам радуется за Витьку, хоть пьяненький. Раззадорился в траншее, ужом закрутился.
    - Эх, - кричит, - ма! Не хухры-мухры! Аля-улю! Крибле-крабле-крубле!
    Витька углядел: разобрало батьку. Давай успокаивать: сосредоточься, мол, в руки возьмись!
    А батька совсем плох – ручищами вертолётит.
    - От винта! Копанный грот!!
    И давай Витьку машинально ударять. Так, приложился, что Витька на Витьку непохож стал быть – из дому не выгонишь! Забьётся в угол, уши завяжет и икает. Пришлось на Витьку панамку надеть. С пуговкой.
    Да, ничего – сидит себе в избе, губами фукает, инглиш разбирает. Грамотей!
    
    
    В МЕДВЕДЕВО
    
    Пока зима стояла, Витька в школе был занят – знания думал. А как пришло время каникулы отдыхать, оказался Витька не при деле. Без пользы стал по деревеньке кружить – где покурит, где водочку попьёт, где потом с водокачки свалится. Батьке, конечно, неприятно смотреть, как Витька прилюдно пользу не приносит. Тем более, от соседей неудобно. Витька от соседей картошку таскал. Подлунно копанную.
    Почесал батька в затылке, на часы глянул.
    - Ну, - говорит, - собирайся ты, Витька, в Медведево! Каникулы отдыхать. Через час крейсер туда пойдёт, успеешь.
    Витька от таких слов в мамку вцепился, дрожит, как уши под вентилятором.
    - Не надо, - кричит, - меня в Медведево! Там мужики пьяные дерутся!
    Батька отодрал Витьку от мамки, подзатыльник отвесил.
    - Ничего, - говорит, - я сам, пока маленький был, в Медведево каникулы отдыхал. Там все наши каникулы отдыхали – и дядька Талалай, и дядька Турбогей! А то как же? Так что, давай, собирайся, Витька в Медведево!
    - А почему Адик - не в Медведево? – кричит Витька, - Почему Адик – в Копенгаген?!
    - А потому, что не как ты, - говорит батька, - и батька у него копенгаген, а не как я…
    Сказал так – и в плач. Сидит, понимаешь, и тихонечко носом плачет – хлюп да хлюп. Витьке жалко стало батьку, что тот не копенгаген.
    - Не плач, - говорит, - батька! Поеду я в Медведево, поеду!
    Тут батька в голос запричитал. Схватил Витьку, прижимает его, целует.
    - Оно, - голосит, - конечно, поедешь! Но шибко там мужики дикие! Ох, и натерпелся я там, пока каникулы отдыхал! Ох, горе лютое!..
    Тут уж такая истерика с батькой произошла, что пришлось мамке водочкой его откачивать и пиявок ставить.
    А пока откачивала, крейсер-то на Медведево и ушёл!..
    
    
    БОГАТЫРСКАЯ ИСТОРИЯ
    
    Так получилось, что вся родня Витькина а гражданскую войну воевала. Но так получилось, что Витька в гражданскую воевал за красных и не мыл шашку. А батька воевал за белых и мыл шашку. А мамка воевала и зелёных и природу соблюдала. А тётка воевала за розовы и терялась. А дядька – за голубых и не терялся. А дедка по мамке за жёлтых в красный горошек. А бабка по батьке тоже воевала за жёлтых в горошек. Но белый. А дедка по батьке за бабку по мамке. А Жучка за внучку. А прабабка за гроб Господний. А другая прабабка – за гроб с музыкой. А прапрабабка взяла – и взяла Трою приступом. Стенокардии…
    А когда гражданскую отменили, Витька прискакал домой, продал коня, шашку и будённову и купил водочку. И батька продал коня, шашку и будённову и купил водочку. И все остальные продали коней, шашек и будённовок и тоже, чёрт побери, купили водочку. Одна прабабка не стала покупать водочку, а купила хлеб, посадила его, съела и стала здоровенная, как Святогор, чтоб Витьку выпороть. И другая прабабка не стала покупать водочку, а купила козла спортивного, прыгнула через него и стала ловкая, как Добрыня Никитич, чтоб Витьку выпороть. А Витька выпил водочки, стал хитрый, как Алёшка Попович, вырыл ямку, сверху положил сыр и, когда прабабки его учуяли, дёрнул за верёвочку, дверь и открылась. Прабабки упали, Витька их закрыл, а сверху опять сыр положил, как было… Вот, собственно, вся история, если без подробностей. А если с подробностями, то наоборот. Но тогда Витьку жалко…
    
    
    ТАРАКАН
    
    Пошёл раз Витька в лес дятлам носы точить, чтоб крепче долбили. Дятлы за это с Витькой жуками надолбанными делились. Для дела. Чтоб в банку сажать. А когда помрут – выбрасывать.
    Ну, точит себе Витька и точит. Вдруг видит: темно. И мамка с крыльца зовёт.
    Ау! – кричит, - Витька! Домой айда! Ночь спать!
    Витька обрадовался – жуков в рот покидал, чтоб мамка не заругалась – и домой. Ночь-то в деревеньке редко наставала, потому и спать нечасто приходилось. Праздничек!
    Прибежал Витька домой, прыг на полати. А спать не умеет. Он пока на свете жил, ни одной ночи не наставало. Мамка – тут как тут, спать Витьке помогает, чтоб ночь зря не тратил.
    - Глаза, - говорит ,- закрой. И храпи. Враз уснёшь!
    Витька закрыл глаза, видит: батька пьяненький. Будто сидит на дереве, на баяне играет, а сам Витьке подмигивает и поёт матерно… Витька глаза открыл – нет батьки. Закрыл – опять батька. Совсем пьяненький. Сидит на дереве, баян уронил и руки тянет к Витьке – сыми, мол… Ну, думает Витька, храпеть лучше буду, чем батьку смотреть. А про жуков во рту забыл. Захрапел, да как поперхнётся – попали жуки не в то горло. Во второе. Пока кашлял, жуки из третьего горла повыскакивали. И сон нейдёт. Ладно, думает Витька, делать нечего – про батьку посмотрю. Авось, свалился с дерева…
    Только глаза закрыл, слышит – хруст какой-то. Будто кто челюсть тихонечко ломает. Глянул – а по полатям таракан ползёт. Не то, чтобы большой, но и маленький. Средний. С огурец. Витька таракана поймал, а как распорядиться –не знает. Маленького батьке в папиросу запихать можно, на большом – деков катать. А среднего куда?.. Взял и отпустил таракана.
    - Иди, - говорит, - на все четыре! И не вякай!
    Таракан, дурачок, возьми и послушай Витьку. Пошёл на все четыре, тут его и разорвало. Вякнуть не успел!
    Витька – в плач. Таракана жалко! Редкий экземпляр – средний. Всю ночь глаз не сомкнул, плакал. Так и остался невыспатый.
    Сколько лет прошло, а с той поры не стало больше в деревеньке ночи. Витька уже в мощного парня вырос, на полатях рукодельничает – жениться тренируется – а на тебе: ползает навроде мухи морёной. Невыспатый! Ни работать ему, ни другой забавы. Одна возможность – водочку с батькой пить с утра до ночи. Ну и пьют. Пьют. Пьют. Когда она ещё, ночь то?
    
    
    ТЕРЕМОК
    
    Однажды настругал батька спичек в корытце и запалил. Что будет, поглядеть. Доглядел, как изба горит и в затылке заскрёб. Жить-то теперь где? Ещё Витька, дурачок, с рыбалки прибежал – на горшок просится.
    - Ну, - говорит батька, - теремок придётся делать.
    Витька – канючить.
    - Ты мне горшок скорее сделай! Какой ещё теремок?!
    - Вот такой теремок, - показывает батька, - не низкий и не высокий.
    Витька видит – опоздал батька с горшком, успокоился:
    - А почему вот такой? - спрашивает.
    - А потому что мне, длинному, в низком несподручно. А ты, карлик, в высоком мучаться будешь!
    Сказал так – и сделал теремок. Без единого бревна!
    Так и зажили Витька и батька в теремке. А потом на охоту пошли - чтоб лося застрелить, а потом рога с него снять и на себя надеть. Поглядеть, что соседи скажут. Ну, поохотились, послушали, что соседи сказали, набили соседям морду за такие слова и домой пошли. Подходят, а в теремке светло, водочку пьют. И целуются!
    Батька – за ружьё.
    - Ни хрена себе, - говорит, - кто в теремочке живёт?!
    А из теремка три башки высовываются, хохочут.
    - Я, - говорит первая. – Клим! Живу – и хрен с ним!
    - А я – Евграф! Живу – значит, прав! – говорит другая башка.
    - А я, - говорит третья, - Ефрем! Жру больше, чем ем!
    Батька видит, что к Ефрему что-то приделано.
    - А чего у тебя там, Ефрем, такое? – кричит, - А?
    - Трал! Поел – убрал. А ты сам кто будешь?
    Батька от таких слов враз разозлился.
    - А я, - кричит, - батька, за нос хвать-ка!
    Похватал Клима, Евграфа и Ефрема за носы – и долой из теремка. Заодно трал отобрал, чтоб Витьке заместо горшка. Витька опомниться не успел.
    - Кто ж это, - говорит, - был?
    - Да этот, - говорит батька, - Ефрем – и хрен с ним. Наносное это, Витька, не бери в голову!
    А Витька потом всё равно про Ефрема думал. Вырасту, мол, и такой же стану. Весёлый! Решил так – и на трал.
    
    
    ПЕРВАЯ РЫБАЛКА
    
    Как-то по пьяной настырности взял батька Витьку на рыбалку. Трезвый не взял бы – баб на рыбалке, оно хуже, чем на крейсере. А Витьку батька за бабу держал, за то, что матом не разговаривал. И брился редко.
    Словом, принёс Витька батьку на рыбалку, в кусты положил. К Мурашам, чтоб не скушно. Мураши по батьке бегают, усиками знакомятся – кого принесли. Щекочут! Батька хихикает и песни поёт. А Витька что делать не знает – рыбалка-то первая!
    Батька видит, что у Витьки рыбалка первая, расчувствовался от участия – советом помогает.
    - А-ну, - кричит, - Витька, червяка тягай!
    Витька удивляется.
    - Как это, - говорит, - тягай? Его же копают?
    - Бурундук копает! – кричит батька, - В известных обстоятельствах! А ты – тягай. Воды налей, где сухо – червяк, он от воды рыло наружу высовывает – интерес у него, откуда вода. А ты его за рыло – и тягай!
    - Показал бы, - говорит Витька, - как.
    Батька возмущается.
    - Что ты, что ты! – кричит, - с моими руками?!
    И мурашей кокетливо трогает, чтоб раззадорились и ещё больше усиками знакомились, чтоб хихикать.
    Витька видит – руки у батьки пухлые и белые, как у братика годовалого. Водочка – занятие умственное, пальцев не мозолит. Вздохнул и давай червей тягать. Натягал полведра, удочки забросил – свою да батькину.
    Батька в кустах заворочался, на поплавки глядит.
    - Эко, - кричит, - у меня, старого, поплавок встал! Почище твоего, Витька, молодого!
    Витька смотрит: верно, стоит на батькиной удочке поплавок, а на Витькиной – лежит. А батька хвалится:
    - Грузить надо поплавок-то, грузить!
    И – хлобысь стакан-другой-пятый. А потом говорит:
    - Айда, Витька, в эхо играть. Я – слово, ты – слово. За мной повторять будешь!
    Витька плечами пожимает: батька всё-таки, не чужеродный человек. Хоть и с приветом.
    - Айда, - говорит, - в эхо…
    Батька напрягся.
    - Ныряет! – кричит.
    - Ныряет, - говорит Витька.
    - А дурак повторяет!
    - А чего это – дурак?! – говорит Витька.
    - А ничего, - говорит батька, - так, сорвалось. Обратно давай.
    И кричит:
    - Недоенное вымя!
    - Недоенное вымя. – говорит Витька.
    - Странное у вас имя!!
    Витька хмурится:
    - А чего это – имя?! Не имя вовсе!..
    Бать хохочет в кустах, лицом об пол земли бьётся, по лбу кулаками барабанит.
    - Не имя, - кричит, - не имя! Прости, Витька, опять сорвалось! А-ну, по третьему разу, для итога…
    И кричит:
    - Чёрный!
    - Чёрный… - говорит Витька.
    - Утонуть тебе в уборной!!!
    Витька совсем обиделся, рад бы подзатыльник дать батьке. За эхо. А не подступишься – в батьке от водочки изменения произошли. Совсем задичал под кустом, клыки скалит, шерсть на затылке дыбом.
    - Чую! – рычит, - Чую!..
    Учуял, понимаешь, стадо колхозное – и галопом к нему зарядил. Вмиг доскакал. Стадо недалеко пасли – на холмике – так Витька всю трагедию прямо глазами и видел. Три коровки батька задрать успел, пока пастух опомнился. Тут уж – от ворот поворот. Батька, хоть и пьяненький, а ружья боится. Потому как по молодости подавился ружьём… Порычал – и восвояси. Пастух бы и рад пристрелить батьку, да рука не подымается. Бревно мешает. Он его к руке приспособил, заместо якоря, чтоб с холмика ветром не удуло – малохольный был пастух в деревеньке, весу не хватало. Да и коровки, что батька задрал, так себе оказались – других батька и не осилил бы, годы не те.
    Это по молодости он, батька, лютовал: не то, что коровку – быка мог смочь! Во всякой позиции. За ночь, бывало, полстада выкорчует, а не ест. С сыро тошнило. Облавы на батьку копали, собаками травили, флажки вешали. А что он, дурак какой, флажков бояться? Неприятно, конечно – но батька хитрый приём знал против флажков. Заткнёт глаза пальцами – и нет их. Флажков, то есть. Тем и спасался. А что до собак, так батька сам их травил – нажуёт стекла и рассуёт по мискам. А стекла ж не видать, коли оно прозрачное. Собаки и кушали свой последний фуршет… И ещё способ был – булками собак кормить, чтоб жирными были и догнать не могли.
    В общем, имел батька славу зверя хитрого и неумолимого. Волки, помнится, приходили к батьке, просили, чтоб в стаю принял. Вожаком хотели поставить. А батька – ни в какую.
    - Я, - кричит, - вам не Маугли! Я – батька!
    Волки обиделись.
    - Алкаш ты! – говорят, - Как батькой-то стал, непонятно.
    И – в лес, пока батька не догнал.
    Такие вот хроники…
    А Витька, пока батька скотину гиб, ерша поймал. Покрутил его – штука занятная, дрыгается – в рот заглянул. А рот у ерша – дудочкой. Витька захохотал и с ума сошёл. Мозг не выдержал на рот дудочкой смотреть – первый раз всё-таки на рыбалке… Раскричался, распрыгался – голосок звонкий. В больнице и услыхали. Поймали Витьку, к кровати привязали, чтоб лёжа жил. И ничего, живёт. Ест лёжа, спит лёжа, ходит лёжа…
    Матом думает. Вслух.
    - Ерша, …, - думает, - я …, положим, поймал! А , …: (…, …)…; …? А?!
    
    
    РАЗЛАПИСТАЯ ИСТОРИЯ
    
    Семья у Витька незначительная была, коммерческая. Мамка на пасеке пастухом служила – шмелей пасла. А батька художником был. Известным. Его все в деревеньке знали, за художества его. А всё из-за водочки. Пока тверёзый – не видать батьки. Лежит на печи, таракана гладит. Или Богу молится. А как выпьет – удержу на него нет. Научным делался. Примет водочки, сделается научным и давай таракана лупой палить – лазер испытывать. А то коров колхозных хвостами свяжет – какая перетянет. А то морды соседям набьёт – для закалки. Такие вот художества.
    Прямо сказать, не лежал батька на печи и Богу не молился. Потому что тверёзым не бывал. Всё пил, без изъятий. Что жидкое, так пил, а сухое в ушате разбалтывал. Но к водочке имел особое предпочтение, как к продукту питания. Обедал ей, ужинал… А раз ужинал, так и завтракал. Словом, пил батька гомерически. Соседи-то на него удивлялись:
    - Как ты её пьёшь только, противоядие эдакое?!
    А батька ничего, разъясняет.
    - Я, - говорит, - человек первобытного склада, без особенностей. А водочка мне власть даёт. Я от неё дерусь быстро. И природные процессы понимаю. Отчего, к примеру, таракану крылышки?
    Соседи поскребут в затылках, да разойдутся: кто ж его ведает, отчего?
    А батька хохочет в вдогонку.
    - А оттого, - кричит, - что и к примеру! Примерил – и будя! Как мамка наша: примерит, что красиво, а оно ей как пню – грива!
    Мамка от таких слов нещадно расстраивалась. Выйдет на крыльцо, побьёт батьку и скажет с укоризной:
    - Эх ты, дискобол! Работы на тебя нет!
    И на пасеку – пчёл доить.
    А работёнка-то у батьки была! Серьёзная работёнка, сезонная. Как на речке лёд сойдёт, батька с обозами ходит, броды щупает. Идёт, понимаешь военный обоз, а впереди батька с флагом и древком. Флаг – это чтобы видели, что военный обоз, и ниппеля не свинчивали. А древком речку щупает. Где мелко, там, понимаешь, брод – а не понимаешь, переправа. Фортификация, словом.
    За такие подвиги страшно много имел батька регалий – и круглых, и маленьких, и на шею вешать.
    Традиция была такая семейственная. Батька, когда пьяненький, ловко умел разговаривать, так разговаривал, что дед Витькин с Суворовым через Альпы ходил, горы щупал – где ниже. А прадед с Сусаниным на болоте – где жиже…
    Степенно рассказывал. С выражениями. Так и пёрли из него, батьки, военные выражения. После гороха особенно с чесноком. Надуется, за горло схватится, да как бумкнет:
    - Бронетранспарант!
    У соседей, которые приглашённые батьку слушать, от таких слов горох на двор начинал проситься.
    - Ты, - говорят соседи, - по простому говори! Матюгами! Мы люди отпетые!
    И на Суворова незаметно переводят.
    Тут уж батька – на коне! Ему, если про Суворова, непременно на коне ездить надо было. Для высоты положения. Ездит, в затылке чешет. Шпорами.
    - Эх, - кричит, - ма! Суворов, он регалии не как щас давал. Со сковороду!
    И Витька – туда же.
    - Да что, - кричит, - регалии! Суворов и сам не как щас был! Не лыком шит!
    - Не крючком вязан! – мамка поддакивает.
    А батька рад за такое к Суворову доверие, кричит:
    - Суворов хоть карапузом родился, а в мужика вырос! Не как щас!!
    И – драться.
    Соседи по избам, мамка – по соседям. Витька – на печку, типа болеет (батька больных не бил – заразы боялся)…
    Такая вот разлапистая история.
    А кота Витькиного Можаем звали, в честь Нестерова.
    
    
    ДЕДУШКА КОНДРАТ
    
    Послали раз в Витькину школу компоту – детишек поить. А на школе ж не написано, что она – Витькина? Так и бродил компот от школы к школе. Пока правильную не нашли.
    Выпили детишки забродившегося компоту, стали весёлые давай дедушками хвалиться.
    - У меня, - кричит Бородавкин, - дедушка был первым в России революционером! Ему семи лет не было, как он погиб! От шашки!
    Витька удивляется:
    - Чего это он тебя от шашки-то погиб?
    - А ничего , - кричит Бородавкин, - он со Святогором в «чапаева» играл!
    - И что?! – кричит Подушкин, - у меня дедушка вообще был первым в России гомо сапиенс! Понял?!
    Витьке опять удивляется:
    - Дурак ты, - говорит, - Подушкин. Я б сказать постеснялся, если б у меня дедушка гомо был. Как только от такого гомо-дедушки батька твой произошёл?
    - А вот и произошёл, - кричит Подушкин, - он, дедушка, не просто гомо был, а сапиенс! В бабах толк понимал! Ты про своего лучше скажи! Слабо?!
    А Витька про дедушку своего и не слыхал даже. Батька помалкивал. Мамка тоже. Вроде как и не было.
    А детишки наседают.
    - Скажи, скажи, - кричат, - или тебя в капусте нашли? За фермой?!
    - А вот и скажу, - говорит Витька, - дедушка у меня первым космонавтом был. Во как!
    Сказал – и выпил ещё компоту. А потом ещё. И – на боковую. Только уснул, стал Витьке мужик мерещиться – здоровенный, борода веником – до трусов. Будто сидит мужик на полатях и ремень точит.
    Витька глаза открыл.
    - Ты кто? – спрашивает.
    - Кто, кто, - говорит мужик, - конь в ландо! Дедушка твой, Кондрат Покойников.
    И – за ремень.
    - Сейчас, - кричит, - изображу тебе, каков я был космонавт, Ганс ты, Христиан, Мюнхаузен!
    Витька от ремня увёртывается.
    - Врёшь, - кричит, - не возьмёшь! Ты ж, дедушка Кондрат, сто лет, как откинумшись – привидение, то есть! А оно невещественно!
    - Вещественно, невещественно, а научу существенно! – кричит дедушка Кондрат, - А то – космонавт! Ты у меня ходить стоя будешь!
    И а-ну Витьку полосовать. Да всё по тому месту, по тому месту. Где Витька к ногам крепится.
    Витька – в плач.
    - А кто ж ты, - причитает, - был, дедушка Кондрат? Мне батька не рассказывал!
    - Алкаш был! Был – и есть! Лютый алкаш!!! Я, может, в восемьсот шестнадцатом…
    - Знаю! – кричит Витька, - Знаю! Училка рассказывала, как мужик слона через хобот надул!! Не ты ли?!
    Дедушка Кондрат обрадовался, ремень бросил.
    - Это я потом надул, с радости. А сперва перепил. Слон тот с пяти ведёр рухнул!.. Я вообще, Витька, атлетом был! Валенки для потехи надувал. Да что там, валенки – бутылку надуть мог!
    - Ух ты! – говорит Витька, - Докругла?!
    Дедушка Кондрат расчувствовался, слезу пустил.
    - Докругла… - говорит, - Эх, кабы живой был, я б тебя, Витька, выучил…
    Сказал так – и испарился. Надогонку только Витьке кулачищем погрозил: про космонавта чтоб ни гу-гу больше. А то, мол!..
    Наутро кое-как Витька глаза с компоту продрал. Позавтракал рассольчиком – и в школу. На атлета учиться!