ЗЕЛЁНЫЕ ЧЕЛОВЕЧКИ
    
    Напился раз батька Витькин до зелёных человечков, ввалился в избу, бердан схватил, схватил лыжи – и в лес.
    - На лыжах - кричит, - сподручней!
    Лёг на лыжи, пальцами толкается – и едет. Пальцы-то у батьки сильные были – от плавания. Батька, он на пляжу улежать не мог – непременно ему плыть надо было. За буйки. По такой причине привязывали к батьке фал, чтоб за буйки не плыл. Так батька сутками к буйкам плыл, пока напряжение не уставало. Удивлялся потом: вроде, мол, не далеко, как посмотреть, то и нет.
    В общем, пошёл батька в лес.
    - Ты куда? – кричит мамка.
    - Туда! – кричит батька, - Зелёных человечков стрелять. Они лес едят!.
    - Как едят? – кричит Витька, - Каким таким макаром?
    - Простым! – кричит батька, - сидят на ветках и едят. А как меня завидят, шушукаться начинают: «шшшухер!», мол.
    И а-ну по кустам из бердана заряжать. Дуплетом.
    Витька – за лопату.
    - Какие ж это, - кричит, - человечки, когда листья?!
    А сам батьку по башке стукает, для оказии – аж набекрень своротил. Батька башку поправляет, удивляется:
    - Смотри-ка, - говорит, - действительно, листья. Чего ж они сразу-то не сказали?!
    Витька видит – не доехал батька до Тулы, в Клину зазимовал. И давай ещё стукать. Тут с батькой оказия произошла – в отчаяние вернулся.
    - Хватит, - кричит, - меня стукать. Понимаю, что листья. Тоже мне, пренцендент! Дед мой вообще до слона в крапинку напивался. Все мужики в деревеньке меру знали: пьют себе и пьют, а как слон померещится – будя! В смысле, простой слон. Без экивоков. А дед до слона в крапинку напиться мог! А помер-то как? До того напился, что крапинки по слону ползать стали. Дед а-ну приглядываться. Пригляделся, а крапинки те, оказывается, маленькие слоники! И тоже в крапинку! Дед обратно приглядываться стал – а ну как на маленьких слониках ещё меньше слоники есть?! Ну, и помер. Глаза выпали – от напряжения фантазии. А без глаз – чего? Как без рук! А без рук – чего? Как без глаз! А без… А без…
    Сплюнул, схватил бердан – и в лес. Зелёных человечков стрелять.
    Да я, собственно, поддерживаю батьку. Зелёные-то они, может, и зелёные. Хоть голубые! А лес нечего кушать! Мало его, леса, осталось… На баню не хватит.
    
    
    СУДЬБА
    
    Был у батьки Витькиного брательник – дядька Грималкин, которому на роду было написано быть дворником. А дядька Грималкин не знал – школу отучил, институт. На работу устраиваться прибыл. Философом. А на работе комиссия. Вес спрашивают, рост. Что за резьба у слона. На хоботе. Чем суслики питаются. В период течки.
    Дядька Грималкин вопросы как орешки хрумкает, благо умный.
    - Семьдесят! – кричит, - Сто тридцать! Метрическая! Луком!
    Комиссия рада.
    - Ладно, - говорят, – последний вопрос. Какого ты рода?
    - Мужского, - говорит дядька Грималкин.
    - А-ну, подтверди!
    Дядька Грималкин подтвердил, а там написано: «Быть дворником».
    Ну и поставили дядьку Грималкина ни за что ни про что дворником. За надпись какую-то.
    - Что говорят, - написано пером, - то не вырубить топором!
    Хотя предлагали. Но дядька Грималкин не согласился, вырвался.
    - Не надо, - кричит, - ничего вырубать! Дворником буду, как написано!
    И сделался дядька Грималкин самым злым дворником. Старенький уже, а проходу во дворе не даёт никому: стоять, мол! И метлой, метлой! А сам бумажку сунет, перо.
    - Пиши, - кричит, - «Быть дворником»!
    Потом зайдёт за угол, пыхтит, почерк сверяет.
    - Найду, - пыхтит, - того Лафонтена, который мне на роду написал… Ух чего сделаю!
    Ну и нашёл. Соседка мамки его, Карлы Мартыновны, и написала. Рогнеда Репетузовна. У них с Карлой Мартыновной с младенчества спор был – кто первей родит. Карла Мартыновна на коне семь вёрст проскакала – и родила первей. Соседка со зла и написала. Только дядька Грималкин не стал ух чего Рогнеде Репетузовне делать, потому как она не соседка уже была мамки его Карлы Мартыновны, а его, дядьки Грималкина, невеста. Ибо дядька Грималкин её полюбил. Поздней любовью – у гробовой, так сказать, доски. И, соответственно, в интересах наследства.
    Бить даже не стал.
    - Дура ты, - говорит, - чем дворником, первым космонавтом записала б лучше. Или врачом… Пропедевтом! Я б тебе мозги вправил!…
    Сказал так – и женился на Рогнеде Репетузовне. Пока топором не вырубили.
    
    
    КЛАССИФИКАЦИЯ
    
    Учился Витька в школе не то, чтобы очень хорошо, а с приветствиями. За партой усидеть не мог – всё его на дерево тянуло. Сядет на дерево напротив окошка школьного и учится оттуда. А заодно гнёзда разоряет, яйца дроздовые ест. Для голоса. Чтоб ругаться баритоном. Или сорвёт яблоко, червячка из него выкусит – и тоже ест. Пока шевелится.
    В школе все эти проделки терпели, пока Витька девок не трогал. Ну, Витька и не трогал, коли терпят. А потом не сдержался – одну потрогает, другую. Какой косу выдерет, какой позвоночник повредит.
    Училка Витькина сама девкой была – обиделась за девок и выгнала Витьку из школы.
    - Иди, - говорит, - хлеб паши. Коли такой сильный.
    Батька как узнал, что Витьку из школы выгнали, обрадовался
    - Айда, - кричит, - теперь, Витька, в институт! А там, глядишь, из института выгонят, начальничком поставят – фуражи красть!
    А Витька ни в какую.
    - Не хочу, - говорит, - в институт. Жениться дальше пойду! На девке!
    Батька смеётся.
    - Женись, - говорит, - карапуз ты статный. Получится! Только отчего обязательно на девке? Девки, они разного рода бывают!
    - Как это – разного?
    - А так это, - говорит батька, - что бывают девки непочатые – навродь бутылки. И этикетка при ней, и пробка фабричная. А с нутра – кислушка! И наоборот.
    У Витьки аж уши встали от внимания.
    - А ещё, - говорит, - какие девки бывают? Кроме этого?
    - Троганные бывают. Навродь бутылки. Тронешь – лёд, а внутри – пламень водки!
    - А ещё какие, ещё?!
    - Ещё пробованные бывают. Навродь бутылки. Пробуешь её, пробуешь, - а там – бац! – и пусто. Вдруг. Или траченные – чистая, так сказать, форма. Навродь бутылки – только что сдать её, да новую купить… Ты, Витька, коли замуж – так лучше на бабе!
    - А бабы – чего?
    - А в бабах путаницы нет. Они все, стервы, одного полу!
    - А мамка-то наша, мамка?!
     Батька – хохотать.
    - А мамка – оно особое удовольствие. Навродь стола шведского – кто поспел, то и поел.
    - А ты, батька, поспел?
    - Ага, поспел… В группе лидеров! Отчего, думаешь, недоразумение у нас с мамкой твоей? А оттого, что ты рыжей масти, а я – брунет с проседью. Противоречие!
    У Витьки от таких слов уши обратно упали. Взобрался на батьку, по голове ему стучит, плачет.
    - Эх, - говорит, - и дурак ты, батька! Каков же я рыжий? Ты ж сам всё мыло на самогон извёл, так я год как кирпичом башку мою. Оттого и рыжий. А так брунет я, брунет!
    Батька обрадовался, взобрался на Витьку, тоже по голове его стучит.
    - Спаситель, - кричит, - теперь и с мамкой твоей недоразумения не будет! Я ж, Витька, на последнем издыхании был – больно драться она ловка, мамка твоя. Жалости не имеет!
    Сказал так – и за водочку. Настроение подкрепить.
    И Витька передумал – не пошёл дальше жениться. В институт поехал. Чтоб выгнали скорее и начальничком поставили – фуражи красть!
    
    
    ВЕРХОТУРА
    
    Был Витька маленький, а ходить сподобился. Так батька его на улицу и отпустил:
    - Гуляй, - говорит, - Витька, на улице. Только на верхотуру не лазай – под напряжением она!
    Витька обрадовался такому факту и бегом на улицу, а с улицы на горку за деревенькой. Там, за деревенькой, как раз верхотура стояла. Здоровенная, железная. Аж гудит от напряжения. Витька, конечно, на верхотуру. Долез моментально до верха и руку под напряжение сунул – тоже погудеть. Башка от напряжения возьми и загуди. Витька послушал, как напряжение в башке гудит и слезать собрался. А ни в какую! Рука к напряжению прилипла – не идёт обратно. Витька расстроился, запричитал, батьку кличет. А батька и забыл про Витьку – как его, такого маленького, запомнишь?..
    Рядом ворона сидит – тоже под напряжением: красная вся, и башка у вороны гудит, как у Витьки.
    Уже к ночи собрались мужики Витьку спасать. Только бестолковые они, мужики, когда к ночи-то: кто пилит верхотуру, кто топором рубит, а больше дерутся при этом, девок мнут, да песни горланят. Один дядька Талалай смекнул напряжение снять. Как дёрнул рубильник – Витька и свалился с верхотуры вместе с вороной. Ворона встала гордо, отряхнулась – и давай лететь. Летит красная вся, гудит и дорогу себе глазами освещает.
    И Витька после того раза ещё неделю под напряжением ходил – током всех стучал. Возьмёт небольшое животное в руки – шарах! – и нет небольшого животного. Пойдёт корову доить – хвать её за титьки – отлетает корова метров на двадцать, да ещё рогами в прохожем человеке застревает. Оторви её потом, корову, если адрес не знаешь.
    Решил батька не пускать больше Витьку на улицу гулять – так и просидел дома парень до самой тюрьмы.
    
    
    УЛЕЙ
    
    Как упоминалось, отношение батька Витькин к водочке имел сугубо платоническое, то бишь пил её, потраву, за милу душу. Сначала. Покуда водочка стоила семь. А потом стала водочка стоить восемь. Вдруг. И, соответственно, батька потерял возможность её пить. Вернее, пить мог. НО без возможности.
    Решил тогда батька пчёл разводить, чтоб мёд получался, а из мёда гнать посконное, которое пить. Чтоб спиться и помереть к чертям собачьим. В девяносто, как Робиндранат Тагор. Чем так жить…
    Заместо ящика с дыркой, который улей, приспособил батька дупель. Искусственный. То есть, скворечник. Который искусственно делается человеческими руками, в отличие от дупеля, который дятел в дубу естественным путём пробивает головой… Скворец-то как раз из дупеля выбыл по причине смерти на яйцах, хоть и был холост. Это кукушки скворцу свои яйца подсунула и тому дилемму пришлось думать. С одной стороны, на яйцах сидеть надо, чтоб их вылупить, а с другой стороны сидеть так, чтоб не отсидеть. А как не отсидишь, если с одной стороны? Задумался, и обед проворонил – вороны обед скушали. Так помер от голода.
    По этой причине место скворца временно занимал орёл. Орёл, сами понимаете, пернатое объективное, всем телом в дупеле жить не помещался и жил раздельно. Головой в дупеле, окорочками наружу. Правым и левым.
    Батька с орлом посоветовался: птица ты непьющая, морда у тебя небольшая. Так что, на пчёл места хватит. Не стеснят!
    Ну, орёл и согласился. Больно убедительно батька объяснил – с примерами из охотничьей практики. Батька на писал на дупеле «Улей», чтоб без претензий, и в хлев поставил.
    Витька удивился сперва.
    - Отчего это, - говорит, - непременно в хлев?
    - Вычитал! - говорит батька, - Пчёлы, они до невозможности микроклимат любят. А уж в хлеву куда как микроклимат – носа не отомкнёшь!
    И а-ну ждать, как пчёлы заведутся. Однако, произошло обратное. Завелись супротив пчёл в улье мухи. Здоровенные, зелёные. Рой целый! Но работящие. Чуть солнышко, мухи лапками посучат – и за работу.
    Батька радуется.
    - Ишь, - говорит, - лапками сучат, рукава закатывают! Чтоб не замараться.
    Правда, к мёду имели мухи отношение косвенное. Да и в поле из хлева летать не с крыла. Тем паче зимой. Словом, насобирали мухи в улей, сами понимаете, чего. Нагребли, можно сказать, с горкой.
    Батька-то как по весне улей опростал и орла прокисшего вытряхнул, так и ахнул: у меня, мол целый хлев этого, сами понимаете, чего! А потом сплюнул – где наша не пропадала! – и нагнал бочку посконного. Из, сами понимаете, чего.
    Нагнал – а давай пить. Моржом! Соседям наливал. Те стеснялись поначалу, всё норовили батьку и варево его одеколончиком прижечь, в целях профилактики… Постеснялись, постеснялись – и а-ну хлебать половниками. Халява же! Недаром, знать, Карла Мартыновна говаривала, бабка Витькина: нахаляву и пуля – валидол!
    А как похлебали соседи посконного, так говорят батьке эдак не в обидки:
    - Чего это ты, Чапа, до сами понимаете, чего, изловчился? А?!
    А батька – в штыки.
    - А у меня, - кричит, - вся жизнь – сами понимаете, чего!..
    И – хлобысь половник.
    
    
    ГОРБАТИЙ И МОРДАТИЙ
    
    Витька-то, он не всегда такой был, как щас. Умником был! И в геометрию умел, и в алгебру. Физику даже мог, если без току. Сурьёзничал. С роднёй только не срослось – весёлые больно были люди, без предвзятия. И про Витьку хотели, чтоб весёлый и без предвзятия.
    Пошагал раз Витька гриб рвать – мамка велела. Приспичило ей, вишь, гриб съесть. Она его, гриб, ни в жисть не съедала – усохнуть боялась (а у ней полродни с незрелого гриба усохло).
    - Иди ты, - говорит, - Витька, - куда Макар телят не гонял. Гриб рвать!
    - Усохните, мамаша! - говорит Витька, - Царствие вам небесное.
    А мамка хихикает.
    - Сам дурак, - говорит, - ступай, сынок!
    Ну, Витька – к Макару. Дал Макар Витьке карту, где не был. А на карте-то не сказано ничего про телят. Может, он на этой карте овец не гонял? Или девок с сеновала? Таким макаром заблудился Витька. Стоит посередине леса, башкой крутит в поисках направления. Глядь: мужик. Противный, зелёный. За гривой горбов полвагона. Представляется Витьке.
    - Горбатий Страшилов, - говорит, - из страхолюдцев. Кто смел – того съел, а кто трус – получай арбуз!
    И арбуз протягивает – держи, мол.
    - А я и не трус вовсе, - говорит Витька, - мне и с арбузом, как без!
    А сам дрожит, как отбойный молоток.
    Тут другой мужик: морда красная, кожа на морде лишняя лоскутами висит.
    - Мордатий Морщинов, - кланяется, - из лютодеев. Кто смелый, тому – хлобысь по башке, а кто трус – тому сюрприз в ишаке!
    И ишака протягивает.
    - Ну и где твой сюрприз, - говорит Витька, - а?
    - Как где? – говорит Мордатий, - я же сказал – в ишаке! Покормишь ишака, получишь сюрприз!
    Витька совсем перетрухал. Сбежать бы, думает. А ноги нейдут. Ослеп даже, со страху-то. Едва прозрел – третий мужик:
    - Астматий Душилов мы, из стратостатцев!
    Сам синий, глаза – дырочки, на улей похож. Ух, и противная рожа!
    - Всё! – думает Витька, - Ездец мне через Стикс…
    Пассатижи для грибов выхватил, клацает ими, брань кричит.
    - Ша, мол, карапузы!
    А сам в морды целится. Тому, особенно, который на улей похож. Больно рожа противная! Напрыгивает, как тарантул, клацает.
    Враги опешили – и в кусты.
    - У, говяжий глаз, - кричит Горбатий, - батьку не признал! Чапа я, батька твой!
    - А я-то, я, - кричит Мордатий, - дядька твой! Дядька Талалай, брательник батькин!
    Витька глядит – точно: батька родной с дядькой Талалаем. Со спугу-то не признаешь!
    - А ты кто, - кричит, - который на улей похож?!
    - Так я улей и есть! - в ответ, - я его на башку надел, чтоб страшнее было. И вообще, не мужик я, а девка бывшая! Мамка твоя!
    - Вы это чего?! – говорит Витька.
    Трясётся весь, пассатижи так и прыгают в руках, клацают.
    - А ничего, - говорит мамка, - шутка! Напужать тебя хотели, чтоб дурачком стал. Больно правильный ты у нас, умник!
    Стащила с башки улей – и домой…
    И Витька – домой. Даже обижаться не стал. Да и поздно обижаться-то!
    Он, Витька, после такого случая, как щас стал – весёлый парень, без предвзятия. Истории про него складывать стало интересно. А то раньше что? Про алгебру что ли складывать, про физику без тока? А чего она за физика – без тока? Шестой класс! Рычаги, да эврика в ванной…
    
    
    СУДНО
    
    Был раз у Витьки энурез. Рыбалка во сне снилась. Вроде и не пьёт на ночь – а наутро в кровати озеро речное. Такая вот вредная болезнь. Решил тогда батька Витьке судно купить – чтоб в судно рыбалка снилась. Ну, и купил – денег-то море! Отдал батька за судно море денег и не налюбуется на покупку! Хорошее судно! Новенькое, здоровенное – не судно, а флагман флота, вёдер на сорок. А то и на пятьдесят вёдер. Естественно, стал батька в таком судне на рыбалку плавать, динамит под воду пихать. Так до сих пор и плавает – не жалуется. Друзья-рыболовы, глядишь, по три лоханки сменили, а судно всё как новенькое – борта сверкают и надпись на борту гордо горит: МИНЗДРАВ СССР.
    А Витька так и спит в своём речном озере. Отсырел весь, сморщился, как палец в бане. Все деньги на судно ушли – где теперь второе море денег взять, а? Ладно, хоть на спиннинг Витьке осталось – чтоб рыбалка не зазря снилась!
    
    
    БОЛЬШАЯ РУКА
    
    Раз Витька с мальчишками в войнушку играл и нашёл руку. То есть залёг в разведке, а чтоб время скоротать, ногти стал грызть. Погрыз на левой руке, погрыз на правой. Жалко, думает, рук мало – время осталось! А тут как раз ещё рука – прямо под Витькой. Витька обрадовался, погрыз на ней ногти – и бегом дольше в войнушку играть.
    Как наигрался в войнушку, про руку вспомнил. Вернулся, где в разведке лежал, нашёл руку и разглядывает. Не рука – ручища! Большая, красная и водкой пахнет.
    - А, - говорит Витька, - заберу руку – всё равно ничья, раз за так лежит. А я на пользу пущу!
    Схватил Витька руку – и к Подушкину, на марку менять. Подушкин как раз руки собирал, а Витька – марки.
    Поменял Витька руку на марку с Чайковским – и домой скорей, батьке марку показывать. Прибежал, а батька плачет. Витька батьку пожалел, обнял:
    - Чего, - спрашивает, - плачешь?
    - Да вот, - говорит батька, - шёл себе пьяненький, не трогал никого. А на встречу тётка прохожая. Я её щупать, а тётка, стерва, собаку науськала.
    - Укусила? – говорит Витька.
    - Добро бы укусила! – говорит батька, - А ведь руку оттяпала. По самую майку!
    Витька смекнул, чью руку на марку с Чайковским поменял, а не признаётся. Марку ворачивать жалко. Дедушка на ней красивый.
    - Ну и ладно, - говорит, - что оттяпала! Работать не надо. Водочку пить будешь!
    - Нет, - говорит батька, - мне теперь стакан нечем держать.
    И дальше плачет.
    Витька расчувствовался – и к Подушкину. Давай, мол, обратно руку – батька просит.
    - Бери! – говорит Подушкин. А сам схитрил. Другую руку дал – маленькую. Уж больно та большая рука была – одна такая в коллекции.
    Батька на радостях не заметил, что маленькая – приспособил руку – а потом уж и менять не стал: привык! Зато водочку меньше стал пить. Он ведь, пока своя рука была, большая – большой стакан ей держал. А маленькой – маленький.
    Семейство и радо!
    
    
    НОВЫЙ ВИТЬКА
    
    Раз пристал Витька к батьке, как свищ к кишке.
    - А почему, - кричит, - в погребке и днём темно? А?
    Батька не поверил, конечно, что темно – откуда ж днём темноте взяться? А всё равно взяло сомнение. Всю ночь проворочался, глаз не сомкнул. С другой стороны – и не мог сомкнуть. Батька, пока маленький был, всё глазами хворал – ячмени мучили. Так бабка Карла Мартыновна ему веки и пооткусывала. Для профилактики…
    Утром, чуть свет, полез батька в погребок – правда ли, поглядеть, что темно днём. А в погребке – мамка. Сидит у бочки, соленья хлебает. Половником.
    - Ты это чего, - говорит батька, - соленья хлебаешь? Кальция не хватает?
    А мамка смеётся.
    - А оттого, - кричит, - что радость у меня, батька! Скоро у нас новый Витька будет! Лучше!
    Батька – в крик:
    - Новый? А старого куда девать?!
    - А старого выбросим! – кричит мамка, - Или на «Волгу» поменяем!
    Батька руками машет, не успокоится никак.
    - Да за старого Витьку и пол-«Волги» не дадут!
    - Ну и не дадут! – кричит мамка, - Всё равно нового надо! Для разнообразия!
    Батька видит: совсем мамка от солений плохая. Кулачками боксуется. Мириться решил.
    - Как назовём-то, - говорит, - нового Витьку? Клаусом?
    - Нет, - говорит мамка, - Клаусом назовёшь, горшков не оберёшься. Класть везде будет!
    - Ну, тогда Мрадовратием! – говорит батька, - Чтоб рос большой.
    А мамке не нравится: больно простое имя.
    Батька руками разводит.
    - Ну и что? Меня тоже просто зовут. Чапой. И нечего, топчу…
    Сказал – и а-ну рот держать.
    - Что, - говорит мамка, - топчешь?
    - Курей… – говорит батька.
    И ещё крепче рот держит, чтоб главное не брякнуть.
    Мамка – в крик:
    - Чем?!
    - А ничем, - говорит батька, - ногами. Гуляючи.
    - Ногами?! – кричит мамка, - А чего цыплят нянькаешь – не оторвать?! Мы курей уже на вкус забыли – всё петухов режешь!..
    В деревеньке до давно слушок шёл, что уважал батька всякую тварь, которую пропорции дозволяли. Экологический, мол, человек. И пропорции мог менять – превращаться, понимаешь, во всякую природную скотину – от слоника до муравьищи! Соседи, говорят, видели, как батька на пасеку пробрался. Стал, как шмель, прыг в леток, распихал пчёл в сторонку – и к пчеломатке. Словом, целый рой трутней от батьки произошёл. А батька алкаш был, работать бессильный. Долго потом тот рой по деревеньке куролесил. Где праздничек, водочку разливают – трутни батькины тут как тут. Облепят водочку, пьют, покрякивают. Тут же и спать падали. А батька знал, что мамка про это знает, кроме главного…
    - Ну, положим, - говорит, - потаптываю… А сама чего на ферме ночуешь?! Ещё поглядим, что за новый Витька вылезет – не забодал бы!!
    Мамка – хохотать.
    - Всё сказал?! – кричит, - Так и главное скажи!
    Батька слезу пустил, расчувствовался.
    - Ну и скажу, - говорит, - главное. Сейчас прямо и скажу. Жди! Только ты, мамка, не говори никому, а то на опыты меня поймают!
    Заскочил на бочку – а он, батька, махонький был – аккурат с мамку сидя, если стоя. И шепчет мамке в ухо:
    - Я, мамка, из пришельцев! Человек галактический! Меня на Землю послали природу изучать, каковым она образом преумножается. А Земля что – тьфу! Я такие планетищи повидал – ёшкина карусель! Я, может, второй Гагарин у себя в космосе! Во как!..
    Мамка удивляется, конечно, а виду не подаёт. Марку держит.
    - Ух ты! – говорит, - То-то, гляжу, у Витьки нос трубочкой!
    Батьке обидно стало:
    - Это на какой такой голове у него нос трубочкой?
    - Как на какой? На левой. Нет, средней. Во втором ряде!
    Батька руками машет:
    - Так той головой Витька в тебя вышел! У тебя самой нос трубочкой! А что палец на лбу – это моё! И ног, как у меня. Нет!
    - Надо же, - говорит мамка, - какой у нас Витька весёлый получился! А я и не замечала раньше!
    А батька поддакивает.
    - Нечего сказать, - говорит, - перпендикулярный Витька! Нового не надо! Ага?
    - Ага! – говорит мамка, - А куда нового девать?
    Батька подмигивает.
    - Ничего, - говорит, - я способ знаю. Прыгнешь с водокачки – и нет нового. А лучше на «Волгу» поменяем. За нового-то дадут!..
    Ну и стали батька с мамкой на «Волге» ездить, как корифеи. А Витьке все нечеловеческие пропорции в порядок привели – чтоб в школу взяли. Только палец на лбу оставили – чай пить. Чаё пьёшь, а руки свободные. Писать можно. Витька и написал всё про батьку куда следует. Из куда следует приехали, поглядели, и поймали батьку на опыты. И Витьку поймали. Но с Витькой опыты простые были – послужить там немного, палку принести. Малец, всё-таки. Да и какой он пришелец? Так, мутант.
    
    
    БОРОДАТАЯ СТАРУХА
    
    С тех пор, как водочку в деревеньке отменили, не находил батька Витькин себе места. Рассудком мучался. То дрожжей в сортир кинет – поглядеть, как дерьмо бродит. По деревеньке. То свинью в «газик» председателев подложит, чтоб путали. Больно тот похож со свиньёй был. До того путали, что иной раз свинью сельсовет везут – фуражи делить, а председателя – резать. Свинья, правда, грамотно фуражом распоряжалась, козлов только обижала – не любила козлов. В натуре. А то вообще возьмёт батька комбайн, приладит его кошке за хвост – и а-ну лаять! Кошка – по улице, комбайн за ней, гремит, как банка. А кошка дороги не разбирает – прыг на дерево. Как потом комбайн с дерева сымать? А никак! Так и сеять нечем стало – комбайны по деревьям висят!
    Словом, пораскинули умишком в деревеньке, и решили батьку полицейским поставить. Чтоб рассудок занять.
    - Ходи, - говорят, - и думай, кто наркотики продаёт!
    А наркотике в деревеньке и не продавал никто. Сами росли! Специально батьке сказали, чтоб думал шибче.
    Бердан дали и булыжников оба кармана – на случай, если пульки кончатся. А палку полосатую не дали.
    - Ты, - говорят, Чапа, кинешь её куда-нибудь, а потом не найдёшь! А она одна такая полосатая в деревеньке!..
    И верно, до жути ловко батька палки умел кидать – откуда силы брались? Двадцать палок зараз кинуть мог – от околицы аж до речки. А речка неблизко была – за горой. Все палки перекидал в деревеньке! Соседи обижались, ругали батьку.
    - Чем, - говорят, - дрова зимой топить будем? А?!
    А батьке хоть бы хрен.
    - Кирпичами, - кричит, - топите! Кирпичи к дровам привязывайте, те и потонут!
    И Витька поддакивает батьке.
    - Не понимаю, - говорит, - зачем замой дрова топить? Прорубь пилить надо! А весной ни проруби тебе и воды много. Весной топите!
    За такие слова не могли соседи Витьку поймать, а батьку били. До седьмого пота. Одно и спасло батьку, что полицейским поставили.
    Ходит себе, в руке бердан, в карманах булыжники. Про наркотики думает, как велели.
    А в деревеньку как раз учёная бабка из города приехала – народ целить. Соломона Саровна Уринотерапевт. Уселась у водокачки, уриной торгует. Из пузырьков. А рядом афишку подвесила: «Пузырёк – рупь, два – доллар». По два торгует.
    - Один, - кричит, - с вечера, - другой – на опохмел!
    Учёная такая бабка, в лорнете. И с бородой.
    Батька – к ней.
    - Бабка, что ли? – спрашивает.
    - Бабка, - говорит бабка.
    - А чего с бородой?!
    - А так, - говорит бабка, - гормонов не хватает!
    Батька афишку вокруг бабки изучил, в затылке поскрёб.
    - Гармонь гармонью, - говорит, - а не положено бабке с бородой!
    - Почему, - говорит, - не положено? Я ж аккуратно? Как Чехов.
    Батька опять афишку изучил, снова в затылке поскрёб.
    - Не положено, - говорит, - и всё тут! Сперва бабка с породой, потом дед с титьками! Развели популяцию!.. А в пузырьках чего? Наркотики?!
    Бабка за голову схватилась.
    - Какие ж они наркотики, - кричит, - урина эта! Органического происхождения! Народ целить!
    - Урина?! – говорит батька. – А-ну, отлей. Отведаю!
    Бабка возьми и отлей. Батька отведал урины, ещё просит.
    - Мало! – говорит, - Не распробовал!
    Бабка к водокачке приложилась – ещё отлила.
    Батька ещё отведал. Крякнул, плечи расправил.
    - Ух ты! – говорит, - Первачок!
    А бабка бородой трясёт, урину нахваливает.
    - Где ж ты берёшь её, добро это? – говорит батька.
    - А в ней, - говорит бабка.
    И на водокачку показывает.
    Батька – к водокачке. Как лось приложился. Пил, пил – нет пользы! Вскочил – и на бабку.
    - Врёшь! – кричит, - Вода!!
    Бабка оправдывается: не поспела, мол, урина. Через почки надо пропустить.
    Батька – на дыбы.
    - Ну так давай, - кричит, - свои почки! Пропустим!
    И берданом целится.
    Бабка, как такое услыхала – бороду в кулак и бегом на вертолёт, в другую деревню народ целить. Пузырьки даже забыла.
    Батька и напился урины допьяну. Ползёт по деревеньке, песни кричит, собак берданом постреливает. Пульки кончились – за булыжники. Поймали батьку, покалечили и из полицейских разжаловали. Тем более, что нового полицейского из города прислали – думать, кто наркотики продаёт.
    А батька, будь не дурак, махнул в город, палатку поставил – навозом торговать. Лошадиного происхождения. Народ целит. Лепёха – рупь, две – доллар. По три продаёт – гамбургером. Ничего зажил – яхту купил Витьки. С матросами. И пристанью в Копенгагене. И народ в городе здоровый как конь пошёл. Со всех сторон польза!..
    
    
    ГОМО ГИДРАВЛИКУС
    
    Был батька у Витьки крестьянин, склонный к плаванию, о чём думать вслух не стеснялся. Сядет, бывало, на корточки, водочки примет. А рядышком ведёрко с водой поставит, чтоб камушками в него бросаться, ради брызгов. И вслух думает.
    - Я, - думает, - человек гидравлический. Не могу на суше.
    То есть, понимай, что все деревенский – сухопутные, а батька один – гидравлический. Мужики так и понимали, отчего на батьку серчали.
    - Нечего, - говорят, - задаваться! Мы, может, больше твоего гидравлические!
    А батька в ус не дует, водочку пьёт.
    - Коли, - говорит, - вы такие гидравлические, отчего в море не мыряете?
    - А оттого и не мыряем, что хлеб культивирует! – говорят мужики, - А ты, Чапа, ни в море не мыряешь, ни в поле не горбатишься!
    Батька не теряется, держит марку.
    - Я, - говорит, - и рад бы мырять, да не в куда. Моря нет! А в поле – не могу, потому как я есть настоящий гидравлический человек, а не сухопутный!
    Мужики плечами пожмут, а что ответить – не знают. И а-ну батьку бить. А батька не любил, когда его бьют – лицо болело, он на нём спать не мог. А батька всегда на лице спал, чтоб тараканы по глазам не бегали.
    По правде-то сказать, он, батька, от рождения плавал. Сперва в горшке, потом в корыте. Вырос – в речке стал плавать. Однако батьку такое купание не устраивало. В горшке – густо, в корыте – бабка мешает, то есть мамка батькина, Карла Мартыновна – она сама с батькой в корыте плавала, для так принято. А в речке батька не мог – заразиться боялся. Раком.
    И в водолазы батьку записывали, а проку не вышло. Запрут его в скафандр, в пучину подвесят, чтоб реалии моря изучал. А сверху – шнурок спустят, для оповещения, чтоб наверх подняли, если по делу. По малому один раз дёргать, по большому – пятьдесят. А там и подымать поздно…
    Ну, батька и висит в пучине, реалии моря изучает. Реалии моря, они ведь на свалке не валяются! На огороде не растут! С неба не падают! Ерши, понимаешь, плотва. Кругляшки какие-то с дырочками. Трубочки с лапками. Ерша батька ещё превозмогал, но трубочку с лапками… Увидит трубочку – и долой половину воздуха! А как разберёт, что трубочка – с лапками, да ещё лапками своими что-то там старается нащупать – как не бывало воздуха!
    По такой причине батьку наружу – порченный воздух менять. Меняют, а сами батьке выговаривают.
    - Ты, - говорят, - не гидравлический человек, а пневматический! Воздуха на тебя не напасёшься.
    И айда заново в пучину.
    Батька тоже с понятием: которые знакомые реалии моря, на те уже не удивляется. Терпит. Изучает себе, в блокнотик записывает. Где кружок с дырочкой – крестик ставит, где трубочка с лапками – плюсик. И тут на тебе – новые реалии моря. Незнакомые! Бублики с усиками! Батька крепиться, а сам голову набок отворачивает, чтоб бублики с усиками не видеть и воздух не портить. А сбоку вообще чудо – шары с глазами!
    Тут уж беда батьке. Покрепится ещё пару минут – и скорей пятьдесят раз шнурок дёргать.
    Так и списали батьку с водолазов. Расчёт, правда, наваристый накипел – денежки водолазам-то за воздух давали. Сколько спортил, столько получи!
    А дома тоска батьке сердечко защемила. Купил батька на водолазные денежки самосвал гравия, на корточки уселся. А рядом ведёрко с водой поставил, чтоб камушки в него бросать. Ради брызгов.
    Мужики соседские жалеют батьку. Пройдут, по макушке похлопают:
    - Эх, пропащая твоя гидроголова! Ни за что сгинешь!
    Батька соглашается.
    - Естественно, - говорит, - сгину. Гидравлическому человеку без воды непотребно!
    И – в плач.
    Так и сидел бы на корточках, камушками бросался, когда бы Витька не спас.
    - Айда, - кричит, - батька, в избу! Там по тиви лодку сухопутную показывают! Ванну!!
    Батька как ванну увидел, тут же себе её в городе справил. Доктор у батьки знакомый в городе был – батька ему песок возил, чтоб больным в пшёнку разбавлять. Для экономии. Словом, отдал доктор батьке ванну за так. Ради дружбы. Ванна не простая – клиническая. Пока у доктора стояла, по пять покойничков зараз в ней мылись.
    Выставил батька ванну на огороде, разделся до трусов и а-ну в ней плавать. Ванна глубокая и крутая, так батька пятками упирается, чтоб башка снаружи была.
    Витька хихикает:
    - Чего ж ты, батька, гидравлический человек, а башкой не ныряешь?
    - А оттого и не ныряю, - говорит батька, - а ну, как гидравлика в башке откажет? Потону под водой!
    Плавает, голый до трусов, а сам на малую родину свою поглядывает. На водокачку, под которой Карла Мартыновна его родила. Полвека назад.
    И думает вслух:
    - Экая, - думает, - старая бабка Карла Мартыновна, а меня, здоровенного мужика, родила! Надо же как!
    Мамка выйдет на крыльцо курей зарезать, углядит, что батька голый до трусов, и стоит, любуется. И батька на себя голого до трусов любуется.
    - Что, - говорит, - смотришь, Клара Иоанновна? Трусов не видала?
    А мамка молчит – не видала трусов. Больно одёжу батька любил – не мог без одёжи. Ел в одёже, пил в одёже, похмелялся в одёже. Работал даже в ней. Другие мужики в деревеньке испокон веков голые до трусов работали, чтоб плечей не тёрло и видать было издаля. А про батьку непонятно: то ли работает, то ли только собирается поработать. То ли уже поработал.
    В общем, глядел батька на малую родину, глядел – и уснул. Детство посмотреть. А пятки во сне возьми и подогнись – батька и нырнул башкой. Никто поперву и не заметил, что батька башкой нырнул. Наутро только опомнились, что нет батьки – сортир не занят! В ванну заглянули – там батька. На дне и синий. Мамка, понятное дело, плачет – погребать дорого. Тридцать лет денежку откладывала – на бигуди… Пригляделась – а батька-то дышит! Натурально, водой – пузырьки даже не идут! Вдохнёт, выдохнет…
    Стал по такому случаю батька обитать в ванной. Он ведь, как водой подышал, воздухом уже не мог – вроде Ихтиандру. Мамке даже стал больше нравиться, потому что голый – до трусов. Что ни утро – мамка на порог, типа, курей зарезать. А сама – прыг в ванную и а-ну с батькой кувыркаться! Ещё водочки батьке в ванну плеснёт – для куражу-то!
    К зиме уже, как холода пошли, отвезли батьку в Гагры, в море выпустили. Батька не хотел сначала, но ему прямо сказали: или в море, или на опыты. Тут уж не до выбора. Подмигнул батька Витьке, хвостом по воде треснул – только его и видели. Потом мне уже учёные, которые на батьке защищались, рассказывали, что обитает батька на глубинах до трёхсот метров, дышит хрен поймёшь каким местом, а по образу жизни – типичный хищник. На трубочек с лапками охотится. Мимо шара с глазами тоже, конечно, не проплывёт. Но то существо исключительное!.. В справочник батьку записали даже – Гомом Гидравликусом. Гидравлический человек, значит. А по нашему просто – батька. Что ж он, батькой перестал быть, коли в море обитает? Вот же он Витька – на берегу! Тоже, вишь, без воды мается…
    
    
    КАРП КАРЛЫЧ
    
    Пока Витька маленький был, мамка в нём души не чаяла – нянькала всё. Пампушку там свяжет, бублигум купит. Пузыри учила надувать. А как вырос, обижать начала. Витька, понимаешь, полы стирай – а не понимаешь так в угол на бобы. И так неусыпно.
    От такого несоответствия убёг Витька в школу – грамоту понимать. Малина в школе! Учителя, они всё больше деревенские мужички – люди естественные, без возникновений. Телегу починил – четыре. Докурить оставил – три. На водку дал – пять. За четверть. И Витька суразный был ученик, гожий. Так и бы отучил школу, начальничком стал, поле принял.
    А вот прислали из города нового учителя – и на тебе…
    Стоит в дверях, руки потирает. Сам маленький, в костюмчике плюшевом. На голове астролябия.
    - Здравствуйте знакомы, - говорит, - меня Карп Карлыч. Буду у вас по физике учить. Опыты и на дом.
    Сразу приглянулся Витьке Карп Карлыч. Сурьёзный, видать, мужик, без экивоков. А Витька Карп Карлычу – не глянулся.
    - Лицо, - говорит, - у тебя аграрное. Репкой. А раз репкой, учись крепко!
    И руки потирает.
    На следующий раз задание стал спрашивать. Витьку зовёт.
    - А-ну, - говорит, - у доски айда!
    Витька – к доске. Карп Карлыч руки потирает.
    - Я, - говорит, - человек фразеологический, с присказками. Корову держишь?
    - Естественно!
    - Ну, раз естественно, то где она теперьственно?
    Витька слюну сглотнул, смотрит – часы утро показывают.
    - Как, где? – говорит, - на дойке!
    - Ну, раз на дойке, получай двойки! – кричит Карп Карлыч.
    Вкатил Витьке три двойки, а сам руки потирает, как вшивый.
    Назавтра вообще – Хиросима с Нагасаками. Хиросаки, короче говоря.
    Витька – на порог, Карп Карлыч тут как тут.
    - Пришёл?! – кричит.
    - Пришёл…
    - Ну, раз пришёл, получай кол!
    - Так я ж не успел ответить!..
    - А раз не успел ответить, получай кол за четверть!
    Витька – в плач.
    - Меня, - говорит, - мамка убьёт!..
    - Ну, раз убьёт, получай кол за год! – кричит Карп Карлыч, а сам руки потирает, аж дым идёт…
    Мамка, конечно, не железная. Не стала Витьку сразу убивать – в школу побежала, вопрос спросить, за что, мол, к Витьке такое предписание.
    Карп Карлыч раздосадовался – руки потирает, аж кожа лезет.
    - Он же дурачок у вас, - кричит, - ленивый и пятёрки не учит! У него лицо психическое!
    И фотографию школьную показывает, где Витька крестиком обведён. Мамка увидала, что Витька крестиком обведён, обиделась за Витьку – рожала всё-таки.
    - Вы, - говорит, - учить надо лучше, а у вас неправильно! Пока дома, Витька и читать знал и предложения составлять говорил!
    Карп Карлыч – психовать.
    - Кресло-кровать, - кричит, - диван и гамак!
    - Кому это – гамак?! – говорит мамка.
    - Тому! – кричит Карп Карлыч, - Я человек из города приехал и грамотный! Мне как у вас ругаться не хочу. Поэтому мебель называю. Вместо.
    - Ха-ха на вас! – говорит мамка, - Городской, а с ошибками. Гамак – не мебель, сайгак – не конь!
    Карп Карлыч руки потирает – кости оголил.
    - А мне, - кричит, - на вас саму глубоко сайгак! Совсем вы меня с ума сошли, за дурака не уважаете! У меня времени для разговаривать ограничено. Вон! Чтоб вашего духа здесь и пахло!! Гамак!!!
    А мамка – не промах.
    - Ну, раз гамак, - говорит, - получай тумак!
    - Да вы, - кричит Карп Карлыч, - насильник!
    - А раз насильник – получай подзатыльник!
    - Ой! – кричит Карп Карлыч, - У вас тяжёлая рука!
    - Ну, раз тяжёлая рука – получай пинка!
    В таком манере отфутболила мамка два периода, так что пришлось Карп Карлыча в клинику везти – новые ворота пришивать. Чтоб сидеть не жёстко. А заодно руки новые – старые-то начисто оттёр, дурачок.
    Витька же, как школу отучил, не стал поле принимать. В лекари подался. Себя вылечил и Карп Карлыча не забыл – книжку про него написал психическую. Эту книжку, помнится, в кащенко обмывали. Я там был, мёд-пиво пил – по усам текло, а в рот не попало. Ну и что? Зато диагноз не подтвердился!..
    
    
    ВОЕННАЯ ЗАДАЧКА
    
    Щас я тебе, зёма, как старший по лычкам, военную задачку задам. Угадаешь правильно – билет в зубы и на боковую. А неправильно – не обессудь – три наряда без права переписки! Такая вот задачка. Дело в том, что у Витьки братан был, Колюня. А весной Колюню в армию забрали. А Витьке ещё восемнадцать не стукнуло, и его только должны были в армию забрать.
    Колюне тоже восемнадцать не стукнуло, но его в армию забрали, потому что он себя выдавал за Витьку, но постарше возрастом, чтоб забрали. То есть Колюня пошёл как бы вместо Витьки, потому что Чапа, батька ихний, к тому времени своё отвоевал и уже вот-вот должен был придти, но ещё не пришёл. И Витька с Колюней боялись, что мамка ихняя, Клара Иоанновна, одна останется и ей не с кем будет жить. Но Витьке-то на самом деле стукнула восемнадцать, и поэтому, когда в части разнюхали, что к чему, Колюню по возрасту комиссовали, а Витькино дело прислали в часть, чтобы не было ошибки. А тут Чапа демобилизовался, приехал домой - и на тебе! – загремел на «пятёрку» в штрафбат, а всё оттого, что Витькино дело лежало в части, и там подумали, что это не Чапа демобилизовался, а Витька дезертировал.
    И пока Чапа трубил в штрафбате, Витьку, который якобы дезертировал, стали ловить. А Витька тем временем уже который месяц в части трубил. А тут Колюне стукнуло восемнадцать и его решили в армию забрить. А когда дело подняли, то увидели, что он вроде комиссованный, но по ошибке, потому что служил как бы не сам, а заместо Витьки. И Колюню посадили в тюрьму.
    А тут как раз свои двадцать пять рекрутских дед ихний, Кондрат Покойников, оттрубил и домой собирался. А в части подумали, что Кондрат Покойников, это вовсе не Кондрат Покойников, а Чапы сын, то есть либо Витька, либо Колюня. А так как Витька в армии трубил, что решили, что это Колюня из тюрьмы сбежал, и стали Колюню ловить. А Колюня в это время сидел в тюрьме и поэтому решили, что Витька – это Колюня, то есть Колюня прикинулся Витькой и пошёл в армию, чтоб в тюрьме не сидеть.
    И тогда Витьку, про которого думали, что это Колюня, посадили в тюрьму. А кода Витьку посадили в тюрьму, то в части его потеряли и подумали, что он сбежал из части и скрывается в штрафбате под именем Чапы. И Чапу расстреляли!..
    Но самое главное началось потом, потому что будучи расстрелянным, Чапа выжил и, подлечившись, сбежал из штрафбата, где его расстреляли – домой. А так как Кондрата Покойникова, когда тот демобилизовался, перепутали с Колюней и как бы расстреляли, то дело его порвали и получалось, что Кондрат Покойников свои двадцать пять вроде и не трубил. И поэтому Кондрата Покойникова собрались в армию забирать. Ну а Чапа, пожалев Кондрата Покойникова, сказал, что он сам Кондрат Покойников и попал в часть, где Витька служил, пока его в тюрьму не посадили…
    А в части, когда подняли дело Чапы, выяснили, что это, выходит, не Чапа, а дезертир Витька, который должен был свои пять в штрафбате трубить! Но ведь по другому делу выходило, что Витька из части сбежал и скрывался в штрафбате под именем Чапы, за что и был расстрелян. И тогда в части догадались, что расстреляли вовсе не Витьку, а Кондрата Покойникова, потому что его в самом начале с Витькой перепутали. А значит Кондрат Покойников, который демобилизовался, вовсе не Кондрат Покойников, а Витька, который в части для того и трубил, чтобы его братан Колюня мог спокойно в тюрьме сидеть! А сидеть в тюрьме братан Колюня должен был для того, чтобы никто не хватился Кондрата Покойникова, когда того расстреляют, потому как братан Колюня и Кондрат Покойников были похожи словно братья-близнецы, и если б Кондрата Покойникова расстреляли, то Витька всегда мог сказать, что Колюня и есть тот самый Кондрат Покойников!..
    В общем, зёма, понимай: дело тёмное! Потому на этом самом месте в части шпиёна подключили – прапорщика Сосиськина. А шпиён Сосиськин перво-наперво себя спросил: но ведь если расстреляют деда Кондрата Покойникова, а Витька скажет, что Колюня – это есть Кондрат Покойников, то ведь получится, что два Кондрата Покойникова будет! Потому что Витька себя тоже за Кондрата Покойникова выдаёт! А если расстреляют, да живым останется настоящий Кондрат Покойников, то ведь их три будет, Кондратов Покойниковых?!
    И тогда просёк столичный шпиён, что хитёр и опасен Витька, и что враг это матёрый и осторожный! Понял старый прапорщик, что решил Витька обмануть его своими тремя Кондратами Покойниковыми! Увидят в части, что три Кондрата Покойникова, а не один – и решат, что и Витьки и три, а не один. И станут искать три Витьки, а где ж его найдёшь – три, когда он один, да и тот неизвестно где?
    А и найдёшь, всё равно арестовывать нельзя – не по закону: по закону-то их три, а один, это как бы уже не три, то есть как бы уже другой человек – вернее, тот же человек, но как бы разное их количество. А как арестуешь разное количество одновременно?!.
    И тут подсказал седому прапорщику внутренний голос, что вовсе не Кондратом Покойниковым прикинулся Витька, потому что не могли Кондрата Покойникова расстрелять, пока Колюня в тюрьме сидел. Ведь Колюня был вылитый Кондрат Покойников и если б расстреляли Кондрата Покойникова, то Витька, как человек, который себя за Кондрата Покойникова выдаёт, был бы вынужден сказать, что Колюня не Кондрат Покойников, а Колюня. Потому что если бы он так не сказал, подумали бы, что Кондрат Покойников не помер, а в тюрьму убежал из-под расстрела и там прячется под видом Колюни. Но так как Колюня хоть и вылитый Кондрат Покойников, но не такой старый, то пришлось бы Витьке врать, Кондрат Покойников вовсе не был старым, а был молодым, то есть приходился братом Чапе, который, чтобы никто этого не узнал, Колюней прикинулся и сидел спокойно в тюрьме, выдавая себя за Колюню, потому что был уверен, что Кондрата Покойникова всё же расстреляют, а Витька демобилизуется и окажется, что Кондрат Покойников как бы жив.
    От таких мыслей стало Сосиськину-прапорщику плохо. Ощутил он, что нет на свете коварнее врага, чем этот, и что враг этот наверняка нашёл себе такое место, где никто и не подумал бы, что он враг. И вдруг холодом ожгло сердце шпиёна: понял он, что им, Сосиськиным, прикинулся Витька, и что, следовательно, он, прапорщик, Витька и есть, если он вообще не Чапа, или – того хуже – Кондрат Покойников… Стал тогда прапорщик свою Витькину морду ремнём пороть и кричать: говори, сволочь, что задумал, говори! А когда устал и понял, что ничего не скажет Витька, подозвал адъютанта и говорит:
    - Приказываю себя расстрелять! Приговор привести в исполнение немедля!
    А адъютант, чтоб шуму не подымать, привязал Сосиськина рукавами к штанинам и 03 позвонил. А чтоб прапорщик в обиде не был, сказал, что расстрелял…
    Такая вот, зёма, задачка! Понимай, дело военное… А что угадывать – я завтра тебе расскажу – больно утомился, не варит котёл-то…
    
    
    РОГА И КОПЫТА
    
    Как лето настало и школа кончилась, Витька в юннаты записался – природой овладеть. Всё лучше, чем хлеб косить. Дали Витьке капкан юннатский, дуплет и авторучку – природу записывать. Витька влез на дерево и сидит, авторучкой в носу ковыряет. А рядом ворона яйца откладывает. Откладёт яйцо и каркнет – природу оповещает. Подумает, и ещё откладёт. И опять каркнет. А Витька отклатые яйца разбивает и что внутри смотрит – мальчик или девочка. Ворона переживает, злиться на Витьку, а улететь не может – яйца мешают. И Витька на ворону злится – скушная, думает. Все яйца у ней одинаковые. Хоть бы одно большое было, чтоб застряло. А не застревают. Витьке надоело ждать, взял и застрелил ворону. Сидит на дереве, слюну исследует – какая до земли довиснет.
    А в небе самолёт и лётчик к пистолетом.
    Вдруг слышит, батька в избе мамку ругает.
    - Отчего это, - кричит, - доктор тебя лечит? С такой систематичностью?!
    - Ото всего лечит! – кричит мамка, - От хандры!
    - Молодая была, хандрой не была! – кричит батька.
    - А тогда и ты молодой был! - кричит мамка, - Мог!
    - А я и щас могу! - кричит батька, - Витька мешает!
    - А раз мешает, - кричит мамка, - поймать надо Витьку и в погреб запихать! Чтоб не мешал!
    - Не в погреб, - кричит батька, - а в Суворовское! Чтоб схоронили в регалиях!
    Крикнул – а а-ну с мамкой драться. Вусмерть.
    Витька расстроился – прыг с дерева и в лес пошёл. Покурю, думает, наркотики в лесу. Настроение у него, Витьки, с наркотиков росло. А курить бабка научила, Карлы Мартыновна. Заодно место показала, где наркотики растут. Настругал Витька наркотиков, сел под осиной и курит. А самому от наркотиков всякие интересные случаи представляются, как будто они с Карлой Мартыновной в танке едут, а враг не сдаётся, а Карла Мартыновна говорит: ничего, Витька, сейчас мы их тендерным! И пулю заряжает – здоровенную, с арбуз! А потом говорит: только я для начала воздух в танке испорчу, чтоб вонишша была! Витька причитает: не надо, бабушка, не надо! Зачем оно?! А затем, - кричит Карла Мартыновна. что кормить надо лучше! Так и скажи мамке! Витька причитает: скажу, скажу, мол. А сам люк отдраивает, чтоб из танка выбраться. А Карла Мартыновна превратилась в Суворова и говорит: спи, Витька, а я тебе колыбельную сыграю. На барабане. И давай барабанить. Барабанит, а сама воздух портит. Витька люк отдраивает, кричит: дяденька Суворов, не порть воздух! Его Карла Мартыновна портить должна! А Суворов кричит: ничего Карла Мартыновна никому не должна! Так мамке и скажи! Да как врежет по барабану – Витька и очнулся.
    Видит – заяц.
    И заяц увидел, что Витька.
    - Атас! – кричит, - Юннат!
    А сам – на спину и от орла незаметно лапами отбивается.
    Витька глядь – рядом лиса.
    - А ты, косой, не отбивайся, не отбивайся, - кричит.
    А сама промеж дела ворону уговаривает, чтоб спела, а сыр – упал.
    Тут как тут – волк.
    - Ну, - кричит, - рыжая, доуговариваешься!
    А сам потихоньку задом кивает – хвостом рыбачит в проруби.
    Витька растерялся – рот разинул. Мух ловит. Поймал одну, смотрит – блестит. И зелёная. Ух ты, думает, бабке отнесу, Карле Мартыновне. Показать обещала, как от зелёной мухи крылышки отъять, чтоб жук стал.
    Повернул домой, а из чащи – медведь. Здоровенный, ростом в полбатьки! А на морде улей с пчёлами.
    - Эх – рычит, - ма…
    А сказать не может ничего – башка у медведя маленькая. И мыслям в ней тесно.
    Звери пооборачивались, увидали медведя – и к нему.
    - Ну, - кричат, - держись, улитка!
    - Какая же он улитка? – кричит Витька.
    - Косолапая! – кричат звери, - Вон, домик на голове!
    И давай медведя бить.
    Витька – разнимать, дуплетом стреляет. А дуплет старый дали – стреляет тихо, не слыхать. Тут заяц к Витьке подскакивает. В одной руке – кулак, в другой – «О’кей»
    - А ну, ударь, - кричит, - ударь!
    Сам маленький, а накачанный, как покрышка – тельняшка на зайце от мускулов лопнутая. «О’кеем» в Витьку тычет – отвлекает, мол, нормально всё, а сам кулаком по морде въехать норовит. Витька уворачивается и думает: что за поганое зайчьё в лесу водятся! А ещё жалел, дурак, зайцев, которых батька охотился. Задумался, словом.
    А в небе самолёт и лётчик с пистолетом. Лётчик по пояс в форточку высунулся – и стреляет по какой-то фигне, которая вокруг самолёта летает и свистит. Сама маленькая, а летает быстро – лётчик в неё никак попасть не может и ругается. Витька пригляделся, видит: фигня эта на самолёт села и ползает, а лётчик не видит. И ещё больше ругается. Витька руками машет, лётчику показывает:
    - Села, - кричит, - села!
    А лётчику не слыхать – мотор мешает.
    - Чего? – кричит.
    - Мотор выключи! – кричит Витька, - Села!!
    Лётчик мотор выключил, на Витьку глядит.
    - Куда, - кричит, - села?
    - Туда! – кричит Витька, - Чего это у тебя самолёт растёт?!
    - Это он у тебя растёт, - кричит лётчик, - а у меня падает! Показывай, куда села!!
    Витька стал показывать, а от зайца уворачиваться забыл. Тут заяц по морде Витьке и въехал. Витька – с копыт.
    Очнулся – консилиум. Рядом мамка стоит, ругается. И батька ругается. А напротив батьки доктор. Диагноз спрашивает.
    - И что же, - говорит, - так и родился Витька с копытами?
    Батька пуще ругается:
    - С какими копытами?! С пятками родился – всё по уставу! Пальцы даже на пятках были, как у интеллигентного пианиста!
    И мамка ругается.
    - Были, были пальцы! Откуда только копыта взялись – прямо гипотеза какая-то!
    - А мне, - говорит доктор, - эта гипотеза понятная. Он же, Витька, в юннаты записался? От этого не то, что копыта – рога бывают!
    Батька за голову схватился. Схватился – и щупает.
    - Я, - кричит, - из юннатов выписался, а рога наклюнулись?!
    Доктор руками разводит.
    - А ваши рога, - говорит, - естественного происхождения. От природы не зависят!
    А сам попивает, что развёл, да покрякивает. И мамке подмигивает. А мамка доктору подмигивает. А батька обоим подмигивает. Но от нервов.
    Мамка прижала батьку, хохочет:
    - Юннат ты мой траченный! Век бы с тобой жить, горя не знать!
    И зажили с миром. А Витька зажил с копытами. Непривычно, конечно, зато на обувку не тратился. И бегал споро. Правда, копыта, которые на руках, работать мешали. Но батька взял и приспособил крюк к копытам Витькиным – стакан держать.