Бездомная смерть слоняется в человеческой истории. Она неуместна - не имеет никакого отношения к самому человеку и легко передается в виде трупа либо для недолгого хранения на кладбище, либо на страницы необъятного количества литературы - кладбищенские мотивы кормят не одно поколение “мыслителей” и “воспитателей” рода человеческого. “Бытие трупа” - целая эпоха, от “ликов” смерти - “гниение”, “разложение”, до “живых трупов”, которые всем своим существованием обязаны доказывать и показывать окружающим, к чему может привести жизнь, лишенная напрочь “великих целей” и стремлений.
    Его (её) труп висел (лежал, найден, кремирован). Точка.
    Не существует и существовать не может ничьих трупов - никто не таскает свой труп с собой всю жизнь напролет и не может оставить его на земле для погребения. То, что будет покоиться перед глазами тех немногих, кто соберется “проводить усопшего в последний путь”, не может иметь и, в действительности, не имеет к “усопшему” никакого отношения.
    Когда я умру, я умру как “Я “, и я действительно уже совершенно умру, ни жизни, ни смерти моей не останется к тому моменту, когда патологоанатомы приступят к разбирательствам с “моим” трупом и выяснят, чего мне все-таки не хватало для полного счастья в жизни - витаминов или мясной пищи, кружилась ли моя голова или не выдержало сердце.…
    Но кому интересно, чем будет заниматься “его” труп в могиле?
    Смерть - не поход на кладбище под крышкой гроба. У смерти тоже есть начало и конец, как у всего человеческого. Труп начинается там, где заканчивается всякая смерть, а человечество всё продолжает мучаться ностальгией по утраченному загробному миру, подглядывает у замочных скважин мироздания другие измерения и миры.
    Размышления о смерти чаще начинаются с описания похоронных обрядов, трупных процессов и мистической чепухи. Лучше начинать с простых слов: “мне надо умереть и я обязательно умру…”.
    
    

    
    
    О самой смерти в людских толпах напоминает страх. Страх кормит не только умирающего всю его жизнь, но и многочисленных представителей рода человеческого. Страх неизбежен и в этой неизбежности открывается широкое поле для использования его в человеческом общежитии - от массовых убийств до познания сокровенных истин, например, правил дорожного движения.
    Возможно, страх - хороший повод и веский аргумент для того, чтобы обратиться к долгим размышлениям о самом себе, о других и о “вечном и непреходящем”. Но человечество давно готово спокойно существовать вместе со страхами по поводу возможной естественной смерти, не предаваясь никаким мрачным мыслям.
    Мгновенная смерть никого не тревожит своей бессмысленностью и ненужностью. Человечество хохочет век над беспорядочной смертью киногероев с таким же упоением, с каким скорбит о миллионах погибших; с таким же вниманием просматривает комиксы из жизни зомби, с каким вчитывается в завораживающую мелодию “бытия-к-смерти” Хайдеггера.
     Человек нашего века поражен невниманием к пустякам, а не “огрубением и дикостью нравов”.
    Природа что-то не учла. Согласитесь, куда выгоднее существовать вечно и знать наверняка (потому и дрожать от страха!), что если допустишь какие-нибудь нравственные промахи, издевательства над собственным организмом или правительством - кто-то неизбежно тебя убьет!
    Да, вот еще - гибель! Гибель - лик смерти, перед которым волей неволей человек вынужден говорить смирно.
    
    

    
    
    “Все что рождено, заслуживает гибели” - заслуживать можно только гибели, смерть - в человеческих руках, была и в руках Анаксимандра, когда он пытался “заслужить” гибели, и в земной истории настоящего была и есть. Когда-то и боги были смертны….
    Нас как-будто беспокоит гибель в руках убийцы, но мы уже с сомнением обрекаем на гибель самих убийц. Как не стремись, а убийство остается универсальным инструментом человеческих отношений. Но оно давно покинуло тесные границы человеческой “плоти”, и только для уголовного права очень удобно по прежнему иметь дело с убийством, как с простым насилием над “биологией”. Но теперь нет нужды убивать кого-нибудь, чтобы доказать, что ты - убийца. Нужно только присвоить себе право-на-чужую-смерть, - можно убить человека, так и не дав ему умереть, и не только человека. А для этого совсем необязательно брать в руки оружие.
    Хотя мы умеем по-настоящему отрицать право на убийство человека, когда говорим: “Каждый сбывается на земле, не спрашивая ни у кого право-на-смерть, как и право-на-рождение”, если только действуем в земном мире людей….
    Уничтожающая критика черно-белой истории в борьбе за собственные права - культурное орудие гибели миров. Любой “апостол” знает очень хорошо где “зло” и где “добро”, и убивает уходящее как жертвенное животное, потому что знает, где и когда новая эпоха может начинать течение, и где она не имеет никаких прав не только начинаться, но и “следовать по стопам”. Просвещенные поколения решают “кто виноват?” и “что делать?”, и тогда громы гремят над презренным человеческим существованием.
    Наше столетие раскрыло для нас не только вечную красоту социального убийства, когда мы строили новую историю революций и войн, но и очарование культурного убийства, когда мы пытались положить конец рационализму, метафизике, религии, так увлеченно, что порой культура превращалась в игру на кладбище идей, систем и конфессий, будто они сами не в состоянии умирать и умереть.
    Гибель оскопляет настоящее так же, как губит человека смерть, право на которую принадлежит иной силе, неважно, что подразумевается под этой силой - бог, природа, история. Был ли господь убит, кто именно его убил и когда - в начале эры или только вчера, какая разница? Увы, быть убитым - до сих пор остается пропуском в “бессмертие” человеческой культуры, быть убийцей - право на почетное “бессмертие” и не каждому дается, не каждый заслуживает.
    Иногда в иерархии прав что-то меняется местами, как трагедии и фарсы в иерархии истории….
    
    

    
    
    Человечество легко научилось решать “нелепые” смертные проблемы. Либо гибнет неизбежная глубокомысленность, так же, как, например, неизбежно погиб Homo sapiens со всей своей неизбежностью под ударами тех самых зубоскалов, которые разобрались с ним не хуже, чем когда-то с Господом разбирался сам Homo sapiens, либо гибнет “неизбежность смерти” - борьба за “продолжительность жизни” грозит перевернуть наш стареющий мир. Правда, в погоне за продолжительностью человеческой жизни можно потерять того, кому так необходимо продлить присутствие под солнцем. Как знать, может все-таки человек никак не может присутствовать без собственной смерти в итоге?!
    Рождение - несомненная предпосылка появления новых членов земного сообщества. Аборт - бесчеловечен, но кто знает, не превратятся ли со временем рецепты “земного бессмертия” в тот же аборт, только место человеческого зародыша займет человеческая смерть.
    
    

    
    
    Перед неизбежностью смерти можно рассыпаться парадоксами черного юмора и бесчисленными способами продления человеческого существования на земле. Я был за продление и против своей собственной смерти через 30 - 40 лет. Я был готов подождать и не только подождать, но и уступить очередь, если понадобится, вопреки всей неизбежности, нужной и полезной для моего существования, несмотря на то, что мне придется в конце концов принять из рук Природы заветную “чашу с ядом”. Когда то мне было совершенно все равно, что может произойти необычного в тот самый момент - разве что природа передумает и позволит мне присутствовать под солнцем еще год другой. Мне даже не хотелось особо раздумывать, что же может произойти там, - вольюсь ли я в ряды чистых идей, или получу дополнительную порцию райских яблок или там, действительно, нет ни яблок, ни идей, а свидригайловская маленькая закоптелая комнатка и по углам - пауки и жабы.
    

    
    
     Я долго слонялся в тупиках муниципального транспорта и университетских коридоров, пытаясь увидеть мою мгновенную неизбежность. Когда-то это называлось глубокомыслием - как все-таки действовать и нужно ли вообще действовать перед неизбежным, необратимым прекращением психофизиологических функций. Если на место этих самых “функций” поставить “геном” или еще что-нибудь биологическое, глубокомыслия не убавится. Можно по пунктам, построчно, помгновенно расписать все, что происходит и происходить будет с каждым, но веселья и легкости это не прибавит тем, кто так хочет обрести легкость и веселье. В неизбежности не открывается для нас ни места самой человеческой смерти, ни смысла нашей собственной смерти. Я могу предложить вам миллион “языковых игр”, и вы можете предложить мне тоже. Я прав, и вы правы.
    Неизбежность смерти отступает под натиском человечества век за веком, год за годом, день за днем. Но чем дальше отступает естественная неизбежность, тем настойчивей заявляет свои права человеческая необходимость. “Я неизбежно умру” - эта беда поправима. “Я должен умереть” - с этим жить и бороться труднее. Здесь все парадоксы и интеллектуальные изыски меркнут и остаются где-то в вечно культурной жизни….
    
    

    
    
    Мне сказали, что я смертен. Мне сказали, что смерть когда-то неизбежно свершится и мои “психофизиологические функции” необратимо прекратятся “естественным” порядком. Хорошо.
    Мне сказали, что моя смерть - это необратимое, неуловимое человеческим существом мгновение, когда я сам по себе прекращусь. С какой стати моя человеческая смерть - неизбежное естественное мгновение? Кто решил, что моя смерть - мгновение? Кто решил, что надо напрочь исчезнуть, чтобы доказать, что умер?!
    
    
    

    
    Когда умираешь, человек,
    не забудь проверить, -
    действительно ли умер…
    
    Спотыкаясь о категории, символы, парадигмы и дискурсы я забрел вниз в безмолвные и незаметные будни своей памяти. Но как-то весной на бульварном кольце вдруг открылся ослепительный мир мой, такой, что лишил меня легкомысленной потребности болтать даже с самим собой, скрывать от самого себя собственное видение, юродствовать на паперти человеческого пути - изгаляться в мире культуры. Я был ослеплен и оглушен собственной картиной - она, моя собственная, вспыхнула. Я утратил слух и зрение.
    Я умер... хотя даже не сразу заметил, когда умер. Все произошло так буднично, что удивляться было некогда и нечему, так же как и всему человечеству, которое проделывает это самое “осуществление” на протяжении всей истории и с самим собой, и вместе с самой историей, вместе со всеми своими земными делами и мыслями. Наступил покой - чтобы не случилось теперь на моем веку, я навсегда останусь тем же самым. Я умер так, как будто кроме меня ничего больше не существует - ни разочарования, ни обид; ни всемирных планов, ни “последних” ценностей. Я остался прежним, только совершенно иным прежним.
    Я бы и не заметил ничего совершенно, но что-то случилось со временем. Прошлое, настоящее, будущее… Что-то “внутри” случилось со временем… Оно остановилось и начался иной ход. Новой жизни, планов, набросков, дерзаний и стремлений хватало с избытком, только привычных будущего и прошлого не стало. Не стало того, что было и того, что может и должно быть. Наступило мое продленное настоящее, “вечно” настоящее, то, что можешь удерживать всем своим существом, то, что удерживает меня самого в покое….
    
    

    
    
    Человеки тысячелетиями ступали осторожно, перед лицом и в тени “Единого” - необъятного, неясного и страшного. И смерть дана была смертным как право молча шагать в тени, как право на бессмертие; человеки неслышно ступали тысячелетиями рядом с “Небом”, “Богом”, “Разумом”, “Природой”, из века в век, и необъятное многоликое “Единое”, пред ликом которого склонялись люди, рассыпалось отблесками человеческого мира.
    Не только умерли боги и бог, но и “Единое” ушло навсегда, а теперь уже и человек перед “Единым” умер, и, значит, смерть одинокого в тени Единого тоже умерла.
    Исчезло исчезновение!
    Я, человек, пытался отыскать смерть, которая была мертва! Только покойная смерть может служить забавой для преходящего человека, забавой не потому, что он утратил последние отблески “вечного”, но потому, что позволяет себе забавляться прежними страхами.
    “Мгновенное и необратимое прекращение важнейших психофизических функций” всего лишь три столетия тревожит умы части глубокомысленного человечества. И только моя божественная лень удерживает от исторических экскурсов, чтобы проследить начала бес-смертного человека, который поспешил на место погибшего в руках предвечного.
    Мы до сих пор отказываемся от своей смертной природы. Допуская естественное исчезновение, пока не доступное нам, согласны веками говорить о чем угодно - о покойниках и обрядах, о страхах и инстинктах. Мы готовы бесконечностью написанного и сказанного скрыть от внимания собственную смертную природу и кормиться непреходящими фантазиями. Но до сих пор знаем о своей смерти “наверняка” только одно - это абсолютно иное бытия, но более ничего не знаем и знать не хотим, глядя в ненужную и недоступную возможность мгновенного естественного исчезновения.
    Где же теперь смерть, которая принадлежит человеку смертному, даже если бы не только богов, но и природы самой не было, не было бы ничего, кроме самого человека? Такую смерть невозможно отыскать вне самого смертного, смерть, без которой его земное существование не то что бессмысленно, но и невозможно, смерть, без которой и вне которой он становится невозможен, как существо человеческое от начала до конца.
    Что мне то роковое мгновение, “необратимое прекращение психофизиологических функций”, пустая мертвая смерть? Как может быть она обустроена во мне? Теперь, когда кроме меня ничего первого и последнего нет и быть не может в моем мире. Теперь мои пределы - это не запас прочности, это не неизбежность. Мои пределы - это мое “спасение”, то, что дает мне возможность пройти земной путь от начала до конца самим собой, со своим обликом, своими мыслями, своими тайнами, а не мелькнуть в ряду каких-нибудь природных явлений или представителей культуры, эпохи, времени, истории.
    Мои пределы - это и нужда когда-то замолчать, и жить в молчании.
    
    

    
    
    Моя человеческая смерть может быть только историей, с началом и концом, как и я сам. Человек не рождается смертным - он становится смертным, и смерть его должна еще стать человеческой смертью, тем самым миром, в который человек вступает и творит. Можно ли родиться самим фактом мгновенного слияния сперматозоида и яйцеклетки? А можно ли умереть пустым мгновением? Что это за “естественное” мгновение моей смерти, когда за ним не то что жизни и смерти человеческой не будет, но и меня, конечно же, не будет?
    Моя смерть возможна только на земле, как и моя жизнь. В таком земном облике она может принадлежать мне и осуществляться мной; как моя земная история она моя и неизбежность и необходимость.
    Бытие человека - “всего-лишь-бытие”. И только сам человек способен удерживать свое бытие и свое небытие, здесь на земле, “своими руками”.
    Что происходит в человеке и с человеком, когда он с необходимостью вступает в мир небытия? Что для меня значит: “Я - мертвый человек”? Пространство и время исчезают, - ведь прежнего становления нет, нет бытия. Пространство и время превращаются в простую хронологию и трехмерную геометрию внешних событий и людей, но ставшее никаким образом уже не станет каким-то иным, “другим” бытием, не сможет даже мысленно покинуть собственные пределы. Настоящее, собственное продленное настоящее перестает терзать, оно открывается тихим любопытством.
    Небытие - земная история человека, история со своим временем, история, которая начинается для каждого, когда порыв становления человеком обретает свои последние очертания и является тот самый, о котором мы можем говорить как о земном существе; история того, как ставший человеком способен перестать быть, перестать без устали становиться, и удержаться, устоять в себе созданном, сохранить свое самобытное.
    Человек становился человеком и стал им. Он успокоился становиться. Но самое разрушительное - покой. Покой - язык не-бытия. Это иная история человека.
    Правда, никто не может избежать собственного исчезновения в конце концов, как и никто не может пребывать чистой “естественной смертью”, но каждый присутствует, в конце концов, собственным небытием; каждому доступен его собственный “мир смерти”, как земная история его присутствия, “земное” небытие.
    Что позволило мне открыться такой смерти? Ничего… Но, как заметил бы Фрейд, ничего и не мешало сделать этот шаг. Человек может “быть”. Но человек, с таким же успехом, может и “не-быть”, не прекращая в то же самое время своего присутствия на Земле и не прекращая принадлежать к той или иной социальной группе. Он даже может продолжать питаться три раза в день и смотреть вечерние новости.
    В минуты растерянности спасаются хронологией. Даты спасают человека от бесконечных сомнений по поводу начала и конца каких-то событий. Никто не вправе запретить каждому выстроить хронологию - историю своей жизни и историю своей смерти….
    

    
    
    “…ибо ревность по доме Твоем снедает меня…”
    Псалом 68
    
    Ревность по чужим домам на вершинах давно перестала меня снедать, когда я напрочь замолчал, без объяснений и вопросов где-то на задворках собственного мира. Теперь я могу проговаривать и описывать услышанное только лишь потому, что ничего уже никогда не услышу и не увижу. Я обрел окончательную и неповторимую для себя возможность действовать в повседневности - не быть. Но моя смерть еще должна стать смертью, она должна еще состояться и требует своей истории; это становится моим делом - удержать самого себя, не оглядываясь ни на какие смыслы и ценности, удержать таким, каким я шагаю теперь по земле каждый день.
    Самой “системе отсчета” моего пути еще предстоит стать мерой и закрыться в покое, удержаться от чудесных превращений в “непреходящее” миром собственной смерти, но теперь уже рядом с моей человеческой историей. Небытие замысла “моей меры” уже раскрылось. Замысел - высказан. Но ведь даже с самим собой разговор со временем затихает!
    Бывает, вместо беседы на бумаге оживают буквы, слова…. Но “небытие” письма уже можно ощутить на этих страницах - каждый человек согласится с тем, что конец книги - не точка на последней странице, конец фильма - не надпись “конец” в последнем кадре…. Независимо от того, какое количество томов я сумею “создать”, бессмертные слова можно будет отыскать на полках библиотек, если только не успеют потрудиться книжные черви.
    Мне спокойно и уютно с самим собой после смерти - я преступил свой предел и удержался над собственной пропастью, значит я умер и перестал стремиться за пределы настоящего, искать в собственном мире другого человека, непохожего на меня, но приятного мне и моему культурному сознанию. Я себя нашел и более ничего в мире моем не отыщется. Конечно, буду слушать других, но уже более ничего не услышу. Я буду говорить - но речь моя скорее пересыпанием песка пустыни. Я буду сострадать (я - сострадателен, иногда до слез), но и злобствовать тихо и спокойно.
    Теперь уже наверняка знаю, - умер, умер навсегда, а сколько же еще шагать до самого конца! И с кем?
     Кто открыт пониманию - понимает с полуслова и написанного достаточно. Конечно, найдут немало изъянов, но убить себя мертвого я не позволю.
    Кто закрыт - это его собственный выбор, который не сумеет изменить даже целое тысячелетие Просвещения. Это его собственный выбор, как ему умирать и умирать ли вообще.
    
    
    
    

    
     Что еще может написать человекобог, кроме Евангелия? Что касается меня, “человекобога”, я сделал то, что любой из представителей богочеловечества сделал бы - не успел столкнуться с собственной смертью, как тут же написал Евангелие - Будущее давно уже принадлежит человеку смертному… Я мог бы, конечно, не юродствовать, а озаглавить свой “шедевр” как-нибудь проще - “Феноменология смерти”, или “Небытие и время”. Но ведь даже с такими скромными заглавиями, все равно получилось бы то, что есть -
    
    Будущее давно уже принадлежит человеку смертному…
    
    Что еще может ответить себе человек?
    
    Будущее всегда и везде принадлежало смертным и будет принадлежать.
    
    Разве когда-нибудь на Земле будущее принадлежало бес-смертному человеку? Время давно предельно сжалось и измеряется для настоящего десятилетиями и годами. Десять лет - эпоха, одним годом проживается целая жизнь, мгновения - часы уходящего тысячелетия, уже начинают давать сбой.
    Миру не требуется … особый Homo mortem, - Смертный Человек. Миру вообще ничего не требуется, кроме простых людей, тех самых, которые могут “забываться” любым обликом и любыми бес-смертными фантазиями. Бес знает, как это у них получается!
    Новые смыслы и ценности не заставят себя долго ждать - начала рассыпаны на всех континентах. Теперь начинать - дело не хитрое, “глубокомысленно” начинать и беззаботно оставлять то, что неизбежно станет иллюзией в твоей же истории. Можно, по-прежнему, впадать в забывчивость - пусть лучше когда-то и для кого-то из потомков настоящее глубокомыслие обернется “пустым местом”, но только не для нас самих.
    Мир требуется теперь смертному человеку. Уходящее утрачивает чувство центра. Человек утрачивает способность действовать в какой-то одной “системе исторических координат” и выступает каждый день с мерой, которая сохраняется как мера, становясь безмерностью, и, обретая собственное небытие, дает возможность человеку удержаться в потоке мира покоем неразрешимых противоречий и парадоксов.
    
    
    

    
    Кто не умеет умирать,
    никогда не сможет и родится.
    
    Никогда не думал, что смерть способна так все перевернуть. Да, - в истории это случается - чья-нибудь смерть тревожит тысячелетия и опрокидывает миры, но чтобы моя и мой собственный….
    Человеческое никому не чуждо, ни на земле, ни на небесах. Мир, где все течет и изменяется, кого угодно заставит “заболеть” бессмертием - и я тосковал о непреходящем и вечном.
    Но, куда бы ни забирался я в надежде отыскать прежнюю устойчивость, везде попадал в течение перемен, не в бескрайнее течение без начала и конца, но такое, что начавшись, непременно успокаивается и исчезает. Не осталось ничего, что было бы не затронуто “течением времени” хотя бы на моем веку, не осталось ничего, что не было бы течением от начала и до конца. Чтобы не пытался я предпринять для собственного “спасения” - все “начала” не просто требовали “рокового итога”, но даже и начаться толком не могли без того, чтобы, начавшись, не продвигаться, в итоге, собственной смертью.
    Культурная жизнь нашего христианского пространства - вечное бегство от гибели. Мгновение смерти, исчезновение, смерть другого…. Культурный мир погиб, если бы попытался говорить о собственных пределах, если бы все его представители вдруг сказали бы то, что так или иначе каждый прячет, хранит, оберегает от других - собственное молчание, слепоту и глухоту, которые наступают в каждом человеке, чтобы удержать его на Земле до самого конца.
    Каждый в конце концов становится пародией на самого себя, прежнего, - ведь уже не видишь и не слышишь, а только пересыпаешь слова, зрительные образы или звуки как песок пустынь. Можно говорить, смотреть и слышать, но так ничего не сказать, не увидеть, не услышать, - ведь нужно ослепнуть навеки, чтобы суметь донести увиденное, оглохнуть, чтобы проговорить услышанное или начать слушать другое.
    Большое искусство - мертвому пародировать свою бывшую жизнь, стремление и становление, когда там, внутри осталось только то, что осталось - узкая полоска памяти о рассветах и восходах, о вселенной света, поднимающегося в тебе, когда-то поднимающегося….
    Как узкая полоска света после великого бала Сатаны….
    Молчание невыносимо, но еще тягостнее признаться в неспособности говорить и смотреть. И тогда пародия, перепевы, подражание - нехитрые краски всех закатов.
    Но теперь люди научились замечать не только первые шаги… Можно вылепить любую ценность, но только ценность, которой дано умирать, молча несет земной человеческий смысл. Большинство гуманитарных замыслов нашего времени забывают становиться “заблуждениями” на своем земном веку, никак не могут умереть и уйти совсем, не откладывая ничего в спасительное будущее, так, как умеет уходить сам человек.
    Культура следует только за тем, что дает возможность зарыться в любую “вечную” иллюзию, фантазию, даже в собственное бесконечное кружение вокруг набора банальностей. Даже о смерти своих идолов или “непреходящих ценностей” всегда узнает с неохотой или досадным опозданием - она отяжелела и давно не поспевает за поколениями со всей своей сокровищницей.
    Успехи науки дают нам надежду - скоро мы оставим далеко позади “долголетних” библейских персонажей ( их долголетие упрямо не дает человечеству покоя). Но, в отличие от биологии, нам не надо ждать “неведомого” бес-смертного человека…. Бес-смертные индивиды хорошо известны истории, так же хорошо, как и “непреходящие ценности”, “вечные империи” или “бессмертные подвиги”. Современные человекобоги простые бес-смертные существа. Бес знает, как это у них получается и зачем - никак не принимать собственную смерть гордо и спокойно, как прежние боги. Христианский мир подошел к концу. Мир, который вылупился из распятия, но так и остался распятым - ему не отпускает вечное или непреходящее. Но человеку давно стало тесно в рамках последних вопросов и ответов культурного бессмертия. История, устав покорять вершины, забирается в семью. Там она рождается, там она и умирает. Homo mortem, смертный человек - не “одинокий мужского пола индивид”, но люди семьи ведут человечество, в мире множества народов и культур, наций и государств. Умение умирать, когда рождается новый мир, хорошо знакомо тем, кто умеет ежедневно проходить такой путь. Смертные люди знают и умеют все, всё, что дано им знать и уметь.
    Новый мир не стоит у дверей века и не требует прав рождения. Он давно шагает, как ему вздумается. Но бес-смертные хотят, чтобы он требовал прав и оправдывался перед ними, разъясняя почему, что и как. Бес-смертные требуют отчета в новых ценностях, придирчиво рассматривают течения и направления. Они заигрались бес-предельностью, когда собственные пределы не более чем граница, которую легко разрушить или барьер, который легко преодолеть….
    И что же теперь, человек? Спасать собственной смертью заблудшее человечество, или где-нибудь в платяном шкафу погрузиться в нирвану академической жизни и спасти человеческое познание, конечное и относительное выстрелом в висок? Трусливое безмолвие всегда говорит невпопад….
    
    
    

    
    
    Вам доступны человеческие пределы? Хоть на мгновение остановиться и помолчать, сказать - не знаю и никогда уже не узнаю, не смогу узнать! Или вы готовы вечно прозябать в паутине “непреходящего”? Состариться, увешанные регалиями на своем месте в великой и бесконечной культуре человеческого рода и до последнего вздоха жевать уже никому не нужные слова и поучать, наставлять, стараясь не замечать, что твои слова давно стали жвачкой? И все что видеть перед собой - это пустые глаза тех, кто заранее отрекается от своего мира и готов покорно ползти за тобой на культурный Олимп?
    Ты же никогда уже не заметишь живых, блестящих, умных глаз, никогда не зайдешь в обшарпанную курилку, в подвал, никогда не поставишь на карту все свое жалкое понимание и знание!
    - Что же ты, человек?! Когда же начнется простая жизнь, простая настолько, что сумеет сама становиться смертью и уходить насовсем?
    - Но кто-то же все равно должен таскать покойников и совершенствовать процессы отпевания и воскрешения культур, направлений, течений, школ!
    Мне безразлично, какой “духовный” корм предложат мне, я не перевариваю только бес-смертие. У каждого свой удел….
    
    

    
    Дар человечеству
    на пороге третьего тысячелетия
    
    “Ну, здравствуй, безмолвное человечество!” - говорю одними глазами и шагами. Я есм человек - существо самобытное от начала и до конца. Манифест Смертного, обращенный к европейскому центру христианского мира, обернулся тем, чем и положено любому манифесту, даже академическому Евангелию становиться, - отголоском разговора с собственным молчанием, и уже молчанием.
    Молчание перед Ничто нелепого бессмертия. Молчание и Её глаза, единственные и последние. Но значит это и есть тот самый долгожданный Манифест своему миру, когда говорить и искать в себе больше нечего, потому что все нужное найдено и явлено, теперь можно проговорить и закончить написанное, поставить последнюю точку и уйти. Куда? Туда, откуда пришел - только к себе, где бы ни был, где бы ни скитался, все равно у себя в доме с Нею-и-для-неё.
    Но даже в вечерней тишине её глаз, когда слышишь, как поют окна, всегда можно попасть (храни меня, мое человеческое!) на заснеженную дорогу в лесу….
    
    

    
    
    “ У живописца Крамского есть одна замечательная картина, под названием “Созерцатель”: изображен лес зимой, и в лесу, на дороге, в оборванном кафтанишке и лаптишках стоит один-одинешенек, в глубочайшем уединении забредший мужичонко, стоит и как бы задумался, но он не думает, а что-то “созерцает”. Если б его толкнуть, он вздрогнул бы и посмотрел на вас, точно проснувшись, но ничего не понимая. Правда, сейчас бы и очнулся, а спросили бы его, о чем он это стоял и думал, то наверно бы ничего не припомнил, но зато наверно бы затаил в себе то впечатление, под которым находился во время своего созерцания. Впечатления же эти ему дороги, и он наверно их копит, неприметно и даже не сознавая, - для чего и зачем, конечно тоже не знает: может вдруг, накопив впечатлений за многие годы, бросит все и уйдет в Иерусалим, скитаться и спасаться, а может, и село родное вдруг спалит, а может быть случится и то и другое вместе. Созерцателей в народе довольно”.