ЗАМЕТКИ У ГРАНИЦЫ ДНЯ И НОЧИ

    Все мы – причудливые существа. С одной стороны хотим, чтоб завтра нам подали тот же кофий в том же кафе, и чтоб поезд метро не углубился в крысиные ходы глубоко под землей, но довез нас как минимум до работы. А с другой – жаждем чуда, чего-то необычного, сверхъестественного.
    Злая или добрая волшебница затянет в сказку, - в принципе все равно. Приключение всегда начинается с опасности. Можно съесть пирожок, - и вырасти. Съесть – и уменьшиться. Какой толк в прогнозах?
    Люди, в их нынешнем виде, способны выжить только при строго определенных обстоятельствах. Температура, давление, кислород. Но нам хочется другого мира, где мы сами и все окружающее умеют превращаться. Становиться принципиально иными. Лететь кометой в межзвездном пространстве. Маленьким нейтрино сновать из прошлого в будущее.
    Там, где кончается день и начинается ночь, возникает сладостное сомнение. А вдруг физические законы – не законы, а только тенденции. Вдруг, подпрыгнув в тысяча первый раз, я обману земное тяготение и отправлюсь прямиком на луну. Ты кто? – спросит меня луна. И я ей отвечу: «Я – это ты». Ведь именно так поступать мне предписывали индийские упанишады, и ни в коем случае не рекомендовал славный танцовщик, доктор Гурджиев. Он требовал, чтоб когда я взлетел, я бы молча, с почтением делал круги над его фотографией. И никакого неба…
    Но Гурджиев сам превратился в комара и крутится возле носа. Сейчас я его прихлопну…
    
    Ну да ладно. Это присказка. Тетенька, дяденька, послушайте сказку.
    
    Возвращается после работы клерк, помахивая портфелем. Заходит в Макдональдс перекусить, потом домой, посмотреть вечерние новости, фильм, и баиньки. Даже свидание с красивой девушкой из соседнего подъезда он отложил на пятницу. В пятницу зарплата, да и в субботу с утра можно выспаться. К тому же именно в пятницу рекомендуют развлекаться самые модные журналы. «Ом», «Вог» и «Плейбой». По выходным молодежь клубится, старшие сидят по домам да по ресторанам. А те, кто поумней, в театры ходят или даже в консерватории. Бетховена слушают, Ионеску смотрят.
    Но отложим эти развлечения. Сегодня только среда.
    Идет по улице аккуратный парень, в жизни которого все расписано и предрешено. И банковский кредит на квартиру он уже взял, и машину купил в рассрочку, и карточку пенсионного страхования получил сразу же, как закончил школу. Идеал современного горожанина. Чистый тип. Ни один вербовщик не заманит его в армию, ни один яхтсмен не уговорит отправиться в плавание вокруг света, ни одна красотка не соблазнит заняться любовью не в срок и не по правилам. Потому что он сам создавал эти правила и придумывал эти сроки. Это его мир, полный гарантий безопасности. Коммунальных удобств и общественного транспорта. Стражей порядка и прилично одетых коллег.
    И вот что удивительно. Вернувшись домой, прежде, чем заснуть, он вставит диск в свой DVD - проигрыватель и станет смотреть «Бойцовский клуб», «Две твердыни», «Я убью тебя переменным током», «Помидоры-убийцы – 5». Или «Пришельцы из ниоткуда». Или «Кошмар долины Сент-Оноре». Его разумные сны будут разорваны призраками, приведениями, отчаянными оргиями, убийствами, космическими погонями. Адреналин в кровь, бой только начинается, враг силен. Сталь меча холодит руку, но победа будет за нами. Вперед, мои славные хоббиты!
    Но поутру никто не заметит его ночных приключений. «Доброе утро, Виктор Иванович!» – скажет он начальнику, и даже не поймет, насколько тот похож на вампира, поселившегося в долине между вершинами - позвонками его спинного хребта.
    
    На самом деле, современный городской обыватель, выпавший из старого и естественного календарного круговорота, лишенный церковного быта и обихода, живет на границе двух миров. Двух гиблых миров, приуготовленных для безрелигиозного сознания.
    Первый, якобы реальный, кажется ему устойчивым. Долгий прыжок из утробы в могилу, - примерно так говаривала незабвенная Фаина Григорьевна Раневская. Ничего страшного, все прошли и пройдут этой дорогой. По пути столько удовольствий. Целый супермаркет. Пылесос, холодильник, стиральная машина. Автомобиль «Рено», пиво «Старый мельник». И то, что нельзя купить, и то, для чего предназначена Master Cart. Осязаемые ценности. Так сосредоточимся же на них!
    Но на чем здесь сосредоточиться. Пшик. Пьяная песня про новый набор кухонной мебели…
    Второй мир, мнимый и призрачный, тянет в проулки и пропасти. Прочь с торной дорожки пяти чувств, беги от станций школа – институт – работа - пенсия.
    И что ж, разве не страшно, если из проулков и тоннелей, куда так и подмывает свернуть, тянет сыростью? Если подворотни и тайные ходы затянуты там липкой паутиной? Если ненасытные чудовища только и мечтают, как напиться вашей теплой крови?
    Что там случится – неизвестно. Поглядим, любопытненько…
    Там, где хохочут демоны, для человека, не знающего Бога, скрыта единственная надежда. Выторговать себе право на машину времени. На эликсир бессмертия. На философский камень.
    
    Древние мудрецы не напрасно учили, что все названное человеком – реально. Наш разум, - вторят им нынешние ученые, - устроен таким образом, что мы в принципе не способны ничего придумать сами. Мы только видим, слышим, осязаем, - не всегда осознавая, каким образом это с нами происходит.
    Дмитрий Александрович Блаженов, профессор Университета в Тарту, знаток древнекитайских знаковых систем и крупнейший специалист по географии времени, убежден: «Люди не творят образов. Они просто попадают в зоны времени, этими образами населенные. Никто ничего не придумывает. Самые примитивные и самые сложные фигуры, якобы созданные воображением художников за последние десятилетия, они здесь, рядом с нами. И Саурон, и Саруман, и Гэндальф, и Годзилла, и Кинг-Конг. Слышите свист ветра? Это бич повелителя мертвых. Он проходит, собирая свой урожай. Урожай ваших снов. Он питается ими, и потом рассказывает в своем царстве, там, где время сворачивается в клубок, ваши истории своим детям, маленьким и проворным демонам бессонницы».
    
    Впрочем, самые интересные фигуры, связанные с упомянутыми Блаженовым зонами времени, легко становятся стереотипами массового сознания.
    В чем сила нашего клерка, того самого, возвращающегося с работы? В том, что имя ему – легион. Каждый его шаг – часть невероятного, еще не законченного марша. Тук-тук-тук, - стучат по мастовым всех городов мира барабанные палочки их шагов. Они дышат в такт, они думают в такт, они в такт раскрывают рты…
    Константин Калайчев, друг и коллега Блаженова, специалист по отражению ночных призраков в СМИ, говорит, что в той питательной среде, которой живет информационное общество, существует очень своеобычное распределение ролей. Все сведения и факты, непригодные для дневного, рационального сознания, для банковских отчетов и докладов на научно-практических конференциях, попадает на страницы так называемой желтой прессы. Это отнюдь не значит, что бумбарашка в Омске менее реален, чем ядерный реактор в Дубне. Просто ученые из Дубны не готовы принять омского бумбарашку. Пока не уснут, разумеется. Пока не уснут.
    Конечно, - продолжает Калайчев, - журналисты желтой прессы очень много придумывают. Сами. Врут, не зная совести и стыда. Но в том-то и хитрость, что ничего придумать человек не может. И каждое новое вранье этих бесхитростных писак просто открывает новую дверь. Туда, где нас, возможно, и не ждали.
    
    …Я знаю, он уже готов к полету, серебристый дракон Аухоон. Он пролетит над нашим временем, над нашими городами. Он слижет с наших тротуаров и мостовых клерков с их автомобилями и супермаркетами. И останутся наши города красивыми и чистыми, как в детстве.
    И посадит на свою спину Аухоон всех тех, кто не испугается его. Тех, кто будет готов к приключениям. И поднимутся они высоко над временем. И покажет он им иное небо и иную землю…
    

ОБЛАСТЬ «ДРЕВНЯЯ МУТЬ».
Религиозные и исторические последствия клонирования

    В Тулузе в 1847 году был издан памфлет под странным названием «Область Древняя Муть». Его автор Андрэ Распай повествовал о злоключениях любовной парочки, Шарля и Элоизы, бежавших от ревнивых мужа и жены, соседей и властей, прочь из цивилизованной Европы. Попав где-то на Балканах к старому ведьмаку, они согласились на завлекательное путешествие, и были перенесены в страну, куда не ступала нога современного человека. Эта земля называлась Область Древняя Муть, и там естественным образом оживали и воплощались мифы всех времен и народов. Герои совокуплялись с богами и богинями, беседовали с Адамом и Хамом и, наконец, придумали для новой, только что рожденной расы мифологию, где сами выступили творцами и прородителями. В конце концов им надоело мельтешение героического Начала, и они вернулись домой, предпочтя чудесам и свершениям участь мелких буржуа…
    18 век был давно позади, Францию ожидала очередная революция, и на фоне политических дебатов антиклерикальное сочинение провинциала Распая оказалось позабыто. Но не навсегда. Через полтора столетия о нем вспомнили, и перепечатали отдельными фельетонами в одной из парижских юмористических газет. Уж больно много, - сокрушался редакционный комментарий, - развелось вокруг разных сект и мифологий.
    
    Однако хорошо смеется тот, кто смеется последним. В первые годы третьего тысячелетия заново оживают полузабытые предания, а открытия нынешних ученых, кажется, толкают нас все ближе и ближе к границам Области Древняя Муть. Оккультисты ликуют, Ватикан грозит посмертными муками, но, в отличие от эпохи Возрождения, нет больше у Церкви дыбы и костра…
    
    …Мы долго к этому шли, и наконец, кажется, получили уникальную возможность узнать математический код жизни. Теперь у человечества появился реальный шанс смести те опоры существования, которые оставляют человека человеком, сохраняют особенности нашего биологического вида.
    Ситуация усугубляется еще и тем, что технологии значительно опережают самосознание, мы имеем в цивилизации слишком многое из того, что еще не способны обдумать, сопоставить с собой, вписать в культуру. И опыты по клонированию человека, - вне зависимости от их результатов и нынешних возможностей, - очередной, может быть самый гибельный шаг на этом пути.
    
    Клон – творение второго порядка. Для всякого вдумчивого наследника христианской, иудейской или исламской традиции ясно, что ученый, берущийся вскрыть математический код жизни и создать человека по шифру ДНК, посягает на прерогативу Того, Кого мы именуем Богом. Всякое существо, рожденное в результате такой операции, будет именно сотворено, не рождено – смертным и порочным человеком. Но станет ли оно при этом единосущно человеку – большой вопрос!… Да простится мне кощунственный перефраз, но он призван оттенить кощунство происходящего.
    Вместе с клонированием мы создаем пародию на первые стихи Книги Бытия и Символа Веры, тем самым подрывая основы наших верований, нашу, пусть весьма условную, устойчивость в мире. Не мудрено, что одновременно воскресают древние страхи, самые мучительные предположения относительно человека и его участи. От великих мировых религий, покоящихся в уповании на Совершенного, Всеблагого и Милосердного Создателя, мы отступаем во мрак язычества с его талисманами, тотемами, посвящениями, жертвами и магическими обрядами. И этот процесс уже идет, он только прикрывается современными терминами и понятиями.
    
    Кто такой клон? – Тот же иудейский голем, знаменитый искусственный человек Средневековья, но сделанный якобы технически, без трепета.
    Голем, - как гласит одно из сказаний, - разрушил добрую половину Праги и уничтожил своего творца. Что сделают с нами клоны, - Бог весть.
    
    И дело здесь вовсе не в страхе перед возможными последствиями, а в ответственности за них. Люди на протяжении всей истории чувствовали некоторую пограничность, неокончательность своей участи. Об этом спорили философы, об этом сообщали священные тексты. «Человек – это нечто, что следует преодолеть», - сформулировал Ж.П.Сартр, не сказав, в сущности, ничего оригинального.
    Но у клона это ощущение неизбежно усилится. Будучи сотворен по нашему «образу и подобию», с претензией на тождественность, он сохранит память о гармонии и окажется еще больше оторван от нее. Несовершенство плодит несовершенство, зло умножает зло, и меру экзистенциальной тоски, которая будет захлестывать сознание этих высокоорганизованных существ, сегодня трудно даже вообразить.
    
    Впрочем, клонирование для рода людского может иметь и куда более зримые и близкие последствия. Назовем их условно социально-историческими.
    С появлением реальных клонов сразу возникнет вопрос об их юридическом статусе. О гражданстве и прочем. Наверняка придется столкнуться и с тем, что они быстро поймут специфику собственной участи, начнут бороться за гражданские права или просто соперничать с «обычными», старыми людьми, считая их менее совершенными.
    К тому же никто не способен дать гарантии, что кибернетики и генные инженеры не начнут создавать человекообразных тварей для отдельных практических нужд. Солдат, уборщиков, операторов котельных. Что за этим последует? Рабовладение? Борьба патрициев и плебеев? Новый виток истории?
    
    Это уже темы для фантастических романов. Но одно очевидно. С человечеством в его нынешнем понимании придется попрощаться. И, помятуя о Гомере и Вергилии, Шекспире и Листе, Микеланджело и Бродском, - обо всем сонме прекрасных, сомневающихся, преступных, кающихся, романтичных и отчаянных людей, - это будет весьма и весьма печально…
    
    Возвращайтесь, Шарль и Элоиза, возвращайтесь!
    
    Однажды, объясняя отношение Церкви к оккультным штудиям и парапсихологическим экспериментам, митрополит Антоний Сурожский заметил, что дело отнюдь не в том, что Некто ревниво охраняет от нас эти области. Но попросту, попадая туда, где мы не способны ориентироваться, мы легко можем навредить себе и другим, навлечь погибель и на себя, и на других.
    
    «Прогресс не остановишь», - любила приговаривать героиня одного веселенького французского кино о похождениях философа Дидерота. Действительно, прогресс не остановишь, современная цивилизация забыла о самоограничении.
    Опыты по клонированию будут продолжены…
    
    Но, если в один прекрасный день какая-нибудь научная лаборатория окажется разнесена в пух и прах единорогом, и несколько сотен научных сотрудников будут нанизаны на его сияющий рог под веселое улюлюканье мстительных ангелов, а тысячи разработчиков микрочипов, предназначенных для вживления в сердце и мозг, каждый в свой срок, окажутся в лабиринте, один на один с разъяренным Минотавром, - пусть пеняют сами на себя. Они этого хотели.
    
    

БЕЗ СИНТЕЗА
(Из частного опыта)

    Тезис
    
    Я отлично помню этот вечер. На окраине Ленинского проспекта веселой гурьбой мы рухнули в какую-то еще более развеселую кампанию. Пили, танцевали, курили, забегали на пять минут в ванную, а потом - проветриться, на балкон. И в разгар всего этого веселья, ни к селу, ни к городу, малознакомая девушка, звали ее кажется Ира, протянула мне тоненькую пачку листов: «На, посмотри… Читал?».
    Это был Шри Бхагаван Раджниш. «Дата Джитоку, поэт века, хотел освоить дзен», - одна из первых и, может быть, лучших его лекций в Пуне. Я вдохнул этот восхитительный текст, немножко подпорченный небрежным самиздатовским переводом, и то, что происходило со мной, почти невозможно было выразить, по крайней мере так, как обычно описывают впечатление человека от текста. Нет, мне не понравилось, я не был поражен и восхищен, я весь поддался магии легкого танцующего мира, встающего за словами. Случилась встреча, миг узнавания, я понял, что живу правильно, славно, и ни в коем случае не зря. Впрочем, сами эти слова, «правильно» и «зря», категорически противоречили логике Раджниша и, вероятно, больше всего отделяли меня от совершенства мастера.
    Так или иначе, отныне я твердо знал, что будущего не существует, прошлого не было, и из каждого мгновения протянута веревочная лестница на небеса. На этот счет у меня не появилось никаких сомнений, мне это казалось настолько же ясно, насколько было ясно, что я счастлив, умею делать счастливыми других и останусь счастлив при любых обстоятельствах.
    Блаженная самонадеянность семнадцати-двадцати лет!…
    
    Как и многие мои ровесники, я оказался идеально готов к подобному откровению. Лет в пять, - и это, быть может, мое самое раннее интеллектуальное переживание, - лежа в огромной комнате коммунальной квартиры, бывшей танцевальной зале на Третьей Мещанской улице, и глядя в отполированные тьмой три окна эркера, за которыми шумел невидимый, но уже тогда соблазнительный для меня город - я думал, что обречен смерти. Верней я думал не о самой смерти. Казалось, что родители, которым я доверял, не могли мне подстроить такую гадость, забросить меня в мир, из которого не было другого выхода. Поэтому идею смерти я как-то отмел, я на ней не зациклился. Я думал о том, что знал точно, о той черной пустоте, которая простиралась не после, а до меня, когда был молодым дедушка, была революция, потом война – и меня не было. И вдруг, совершенно неожиданно, я ощутил во всей полноте эту несравненную радость, это счастье – жить, чувствовать, все равно, что чувствовать, пусть боль, пусть щекотку, пусть плакать, пусть смеяться. Это было банальное, осмеянное моралистами и проповедниками должного, ликование присутствия. Присутствия здесь и сейчас, а не где-то там, в бездонной воронке будущего или прошлого.
    
    Антитезис
    
    Но довольно скоро и очень навязчиво заявило о себе другое измерение – обычное человеческое время. Я почти не рефлексировал о прошлом и будущем, чурался целей и воспоминаний, но цепи блаженных мгновений выстраивались в законченные истории, иногда победительные и забавные, иногда очень печальные.
    Конечно, их можно было бы отбросить, забыть и шагать налегке, но почему-то такой выход представляется чересчур легким, почти психотерапевтическим, или вообще подлым, как кинуть раненого друга в азарте боя. Сама жизнь, своя и чужая, все чаще привлекает сюжетом, радует и огорчает развитием событий и, соответственно, по хорошим христианским правилам, стягивается, выстраивается относительно итога. А итог? Каков итог? Здесь дорога расходится. Направо – Суд, налево – Сартр, прямо – тьма тьмущая и никаких огней.
    
    Но сущность мгновения при этом не изменилась. Из любого – прямая лестница на небеса. Только там холодно. И ветер.
    
    Без синтеза
    
    Раджниш всегда говорил, что любое будущее явится как настоящее. И, как настоящее, его можно будет пережить.
    Ко мне тут приходит каждую ночь один, светловолосый, глаза стальные, и убеждает, чтобы я не боялся последнего приключения. Я вот все думаю, ангел он или бес?