Это было в бытность правления казачьего атамана Саратовской губернии Николая Гордеевича Каракулько, имевшего в отцах так же генерала, правда, от артиллерии, славного охотника.
    
     Что до нынешнего дня, так сегодня, как обещают, Николая выпускают из Панницкой тюряги, что в той же Саратовской губернии, и является все эти восемь лет, пока он там томилси, образцовой:
    
    "только для белых",
    
    хоть Коля сам - дальтоник.
    
    Что до охоты, то от отца родного Николай Гордеич и приобрел эту явную страсть: так же рано он ушел в лес, бросив мединститут, вместе с его проформалиненным моргом, ибо покойники его возбуждали.
    
    В лесах Саратовской Губернии, как всякому известно, где постоянно видят снежного человека (Новобурасский район, место называется "Шестая бригада", мне его показали два двоюродных брата татарина, в свое время торговавшие "силосом"
    прямо с трактора, и я видел следы: они больше следов Бригадира, о нем позже;
    
    а так же дичи видимо-невидимо, ибо место это на Волге такое, куда за всю его семисотлетнюю историю не высадился ни один святой старец, путешествующий, как известно, с концертами;
    
    а уже в двадцатом веке, был с гастролями один якутский шаман, который бил себе в там-там, и пел одной местной шлюхе, которая все время сидела в первом ряду:
    
    "Увезу тебя я в тундру",
    
    так вот и Шаман этот, с рогами, как у коровы, напродававши амулетов на тогда еще действующий рубль с "Лениным", сказал дословно вот что:
    
    "В гробу я все это видел", потом посыпал себя каким-то пепельным зельем, вспыхнув, исчез.
    
    Вот.
    
    Как уже говорилось, я был у упомянутого Коли Каракулько, вот уже восемь лет как томящегося в застенках, (либретто этой грустной истории позже), замом по идеологии, и нанят был им же в день большого казачьего переворота, который состоялся в концертном зале "Родина", во все том же Саратове, той, что на ленинской площади, но щас ее, как видно, переименовали, на следующий же день пошили мне форму, купили шашку (по кавалерийскому карабину уже было, и кинжал фамильный я к тому времени имел - предок мой по А.Г. Василевскому служил вместе с М.Ю. Лермонтовым, и, отбив этот, чистого серебра, трофей, воткнул неприятелю (хорошее слово - неприятель!) прямо в жопу. И так тринадцать раз, ибо считал эту чертову дюжину - чистой панацеей.)
    
    Сначала о перевороте, выиграл который, Коля Каракулько, пример для подражаний, светоч нашего лесного братства, которое - в тридевятом царстве, раньше про него никто не знал, а теперь уж и нету его;
    
    победил человек, с виду ничем не примечательный, только в бороде за долотом пенсне, щупленький такой, но вывший боксерчик, у нас вообще, в казачестве, каждый в своем роде мастер,
    
    и звали его про меж себя - Ебанакулько, светоч разума, образец для поколений, человек, который, согласно доктрине персонажа Бернарда Шоу (они, кстати, все были очень похожи - и Бернард, и Коля, и капитан Шотовер), достиг седьмой степени самосозерцания, то есть - круче некуда.
    
    В цирковых кругах его называли: "Человек "трубка", ибо Коля в саратовском цирке придумал по пьянке аттракцион, выведя какого-то урюка прямо на манеж, скинув галифэ с лампасами, под которыми оказались потомственные кальсоны с тесьмой, которыми Коля очень дорожил, но про тесьмы позже, ибо он просто тогда сказал, что в лужу, я извиняюсь, пукнул, это в наш-то век демократии, ислама и сибирской язвы:
     -
    А теперь раскуривай, головешка ебаная.
     В культурной столице среднего и южного, а, хуй с ней, северного Поволжий, за всех наших крестьян, за мелкий бизнес, - от Казахстана, в котором тоже урюк, и тоже отсосет - раскуривай, гад!
    
    Потом он выхватил свой японский меч, и прицелился произвести свой коронный двойной удар - прямо по головам.
    
    Черножопый тот, все как полагается, раскурил, да так, что мамы стали выводить детей из залов, ибо выступать в тот день должны были клоуны и только клоуны, и вообще, это был фестиваль клоунов, поэтому вся мужская часть аудитории, тоже раздраженная всякими идиотскими репризами Белых и Рыжих, развлеклась вдруг нормальным шоу, и решили наконец, что вот она - настала свобода слова для русских, то есть стоит Генерал в казачьей форме, и говорит этому представителю маленького, но как всегда гордого народа:
    
    - Не ссы, абрек. Даже в Древней Греции, которую вы, турки, обосрали, есть такой обычай - мне про него сказал один бойфрэнд по имени Васисуалий - он на защите Белого дома так и не пострелял из автомата - сдать пришлось, и сидел, должно быть, за педофилию.
    Там, в древней Греции, когда учитель объяснял урок, то отрок в это время стоял во рту с учительским хуем, чтоб, значит, не встревал.
    
    Дальше была овация, и Коля, не удержавшись, прочел почтенней шей публике отрывок из наиболее пророческого произведения Баркова "Символ веры Ванюшки Данилыча":
    
    Иль знаешься, иль пьешь, иль ешь ты с армянином,
    С калвином, лютером, а паче с жидовином;
    Анофрей говорит о двух тех головах:
    Цветасты быть хотят, кто ходит в париках,
    
    Хоть стар ты или млад,
    Тот прямо пойдет в ад,
    У чорта на битке,
    Как будто на коньке,
    Там будет век сидеть
    И плакать и реветь.
    
    Дирекция не предложила зарегистрировать этот номер только от страха перед номенклатурой (что бы кто не говорил, мы, то есть русское казачество - номенклатура Божья), ибо нет у нас свободы волеизъявления.
    
    Это я к тому, что переворот казачий был в чем-то даже более зрелищен, но это только для специалистов.
    
    Ибо:
    
    то был натуральный фарс, в котором театр "ЗА" сценой смотрелся теми, кто участвовал, в зале же сидели те, кто понимает, включая командировочных "на воле", и дышит свежим воздухом, и в прямом, и переносном смысле, кто, конечно, врубился.
    
    Предыдущего генерала где-то под Ростовом на казачьей же сходке отоварили пустой бутылкой из-под шампанского "Абрау-Дюрсо", которое туда привозили спонсоры прямо с завода из Новороссийска цистернами, давайте поклянусь на этой пухлой книге, которую никто из наших не читал, ибо я как был замом по идеологии, таким остался;
    
    пишу, а слезы капают, что же это делается?
    
    О Чем я?! А! Дело даже не в атамане, и не кто я такой (многие интересуются, особенно с галерки), и каким образом я попал на эту смену власти, как таковую - ибо то была ее вселенская модель. (Смены власти).
    
    Сказ пойдет про то, что был у нашего атамана фокстерьер по имени Крючок, и жил этот Крючок так долго, что замучились, считать, и помер вчера, что удивительно, падла, сам по себе, то есть на собственной коже (шкуры у него давно не было), подписался под старой доктриной: кто дал, тот взял.
    
    Данное обстоятельство и позволяет мне писать эти строки в никуда, ибо тот, кто разбирается в собаках, тот поймет.
    
    (Имеются в виду охотничьи собаки, и без этих, знаете, легавых с сеттерами, хотя я знаю одну бабу, она работала кассиром в Саратовском обществе охотников при Губернаторе, так вот был у нее спаниелька, по кличке, то ли Тубрик, то ли Тузик, ну а потом, как полагается то ли "Ван что-то, то ли что-то "Фон", прямо как Джека Никлсона в "Иствудских ведьмах", где он играл позже взорванного тремя бабами дьявола;
    
    так гонял этот Тубрик в лютый мороз здоровенного лисовина - по вострым камышам, да голос, такой, знаете, не из тех, за что настоящих гончих стреляют, глубокий, даже башуристый, да и баба, надо сказать, тоже хороша).
    
    Так вот: тот спаниель то ли Тузик, то ли Тубрик, который был не хуже одной таксы егеря поселка Красный Октябрь Ивана, она у него раненого в жопу Чапаева, тьфу, секача, прямо в огород загнала, и у него был такой пятак, что всем своим видом показывал: сожрите меня все до одного, но только избавьте от это суки, о нем позже, он так приладил отечественную пятизарядную молотилку МЦ-21, что она у него не замерзала при летних маслах на лютом морозе всеми прибамбаспами, а все дело там в патроне, его калибровать надо);
    
    Так вот: спаниэлька той бабы (Юля ее звали, то ли Света. Ни хрена не помню, но могу узнать), была сожрана этим самым Крючком как раз в тот момент, когда эта самая то ли Юля, то ли Света, завязала тому уши на затылке, и принялась травить в "П" образной норе - на барсука.
    
    У этой то ли Юли, то ли Светы, одни уши в руках остались, а Крючок наш
    посматривал на эту самую хозяйку, ну там было на что посмотреть, у меня тоже губа не дура, да и у Атамана, да и у Бригадира, о нем подробно - буквально через минуту, отведенную на рекламу, ибо пора разрекламировать эту фокстерьерную породу, воспетую Д.К. Джеромом вместе с его знаменитой главой "О недостойном поведении фокстерьера в универсальном магазине",
    
    так нашего зверя звали по-русски: Крючок, ибо был он весь скрюченный, но знайте: все те, от кого он весь скрючился, если сами не загибались, то им потом всю жизнь крупно не везло.
    
    Потому что был наш Крючок заговоренный.
    
    Я не шучу: это вам не одноименный триллер янки, у которых гончие только на то и способны, что подпрыгивать за барсуком, которого вешают в клетке,
    
    и носить на бошках сомбреро; им же там, для того, что бы лося хлопнуть, надо оставшуюся часть жизни каким-то дерьмом отпиваться, ибо бизнес, это всегда нервы - довыебывались перед восточной беднотой;
    
    Наш заговоренный был собака, похожая на карликовую свинью, ибо к тому моменту, как я застал этого кобелька, и провел с ним в компании два долгих года, ему уже было, судя по метрике (он ведь, между прочим, тоже имел какое-то настоящее имя, совершенно не свойственное земному имиджу, породистый был, падла).
    
    Было ему лет пятнадцать, что для собаки, которую, судя по рассказам Бригадира, раз в полугодия полностью сжирали волки - приличный срок.
    
    (Атаман еще мог соврать, да чего там, врал он постоянно, этот говорил редко, но если и говорил, то куры неслись - мужскими яйцами, а собачья метрика не врет, там все есть, и прапрапрадеды, и отцы с матерями - слева - владелец, справа заслуги, так точно-с, там, у меня в кармане парадного кителя всегда найдется лишняя родословная, вот, вынимаем, читаем - прямо подряд, что за имена!
    
    Громыхаило, Убиваило, Вредило, Говнило, Мотовило.
    
    (Этот от самого Громыхаило - его уже нет с нами, извел его Крючок, а выжлец был - потомок Глебовских собак.)
    
    А вот от матушки - к бабушкам:
    
    Шило, Убойка, Флейта, Физда, Мечта.
    
    Этот русский псовый дайджест для вас, о дивная красотка во втором ряду - посередине, видать кто-то из наших вас пригласил, на да я поспрашаю у наших отечественных гончих и борзых пород - и если бы человеческие браки устраивались с такой тщательностью, как у тех пород, где важен не только экстерьер, то не водилось бы в России такое количество дебилов, открываем недавно областной журнальчик "М-Хаус", и правда - нарисован розовый, как девичья надежда, гондон и подписано: "Пролетарии всех стран - предохраняйтесь").
    
    Кто сказал: "собачий век короток"?
    
    Кажется, великий австрийский зоопсихолог Конрад Лоренц в своей документальной повести "Человек находит друга",
    
    про него нам на сходке Атаман сказал, у них в школе была какая-то нимфетная зоологичка, которая двинулась конкретно на дарвинизме.
    
    Он нам рассказал про эту самую зоопсихологию, свойственную, как видно, не только русским, когда его, Атамана Николая Каракулько, в Саратовской губернии родной сын Гордей смазал по морде каким-то говном, прямо на сцене дома культуры, при всем честном народе: там казаки приползли из потаенных уголков, все в крестах, где ежели с похмелья очнешься, то сразу станет ясно: ты в стане генерала Врангеля, когда тот был еще трезв и внятен.
    
    Это напоминало эпизод из "Хождения по мукам", где какой-то аферист в эполетах стал вербовать за Уралом итальянский корпус.
    
    "Жулики, должно быть", - как писал писатель Толстой, тот, чья внучка Татьяна, хапнула статуэтку "Идущий с книгой" за ее роман "Кысь" 2001 года. Фантастика.
    
    Вот до этой фантастики Крючок-то и не дожил. Помер Крючок. Казаки неделю уже как керосинят: Атамана-то только из тюряги отпустили, только он в чистое небо проорал, что рубить будет каждого черножопого, что прокрадется в столицу, ебенать, сперва Поволжья, а потом и всего, что только есть (отступать некуда, позади Амстердам, иногда орал: мол, не отдалим культурную столицу"), так Крючок и помер.
    
     От разрыва сердца.
    
    Во-первых, он увидел какой-то Колин знак, который тот выколол себе в зоне на грудях, и еще потому, что счастлив был по настоящему.
    
    Иметь такого хозяина, который послал специальный отряд головорезов (это были те еще времена, на святой Руси, задумайтесь об этом) которые попутно заскочили в Чуйскую долину, раскидали ментовские трактора, накосили по чемодану, а потом заскочили на сход в Ростов, и разбили бутылку о конкурирующий череп.
    
    Между прочими, иметь контуженного на объединении всех казачьих полков мужика - и увидеть его через восемь лет, когда это были годы скитаний по области, в которой каждый уважающий своих собак охотник мечтает утопить тебя, похожего на карликовую свинью, в человеческом, но все ж клозете, тут не сдюжишь.
    
    "Во преть, так преть", - как один наш егорьевский ковалер говаривал: эксперт по русским пегим гончим.
    
    Он рыдал, когда мои выжлецы гоняли. Габой с Журайчиком - их уже нет с нами. Так вот: они этого самого Крючка единожды чуть не разорвали на две части, подумав спросонья, что это в избу зашла белая горячка, но это по молодости - им тогда по году было, так вот, выжлецы мои сгорели гораздо раньше Крючка, и всю жизнь об этой попытке покушения жалели, потому что атаман их невзлюбил. Но об них, выжлецах моих, позже.
    
    Первый раз я понял, что Крючок этот, что называется "непотопляемый", когда он, на моих глазах, под моим же, что называется, "изумленным взором", сослепу заперся в самый центр трапезы, которую устроили все тридцать собак егеря нашего, потомственного крепостного графа Шереметьева по имени Федя, в усадьбе которого мы бригадой бичевали, смазывая сапоги жиром, а ружья - водкой.
    
    Свора состояла из ворованных русских гончих пополам с обдичавшими лайками, которых Федя кормил бараньими рогами - раз в квартал, когда на ферме резали овец, похоже, заранее клонированных.
    
    Свора Федина, однако, на этот раз она напала, что называется, на "кичу":
    
    собачки заскочили в кузов "ГАЗ-66", где было уже порубано и уложено по мешкам пара лосей, тех, что отстрелили по лицензиям частных азерботских ресторанов, Атаману известных.
    
    Что они там делали - известно что, жрали, так вот Крючок, эта мелкий, облезлый подсвинок, заперся в самый центр трапезы, расталкивая изумленное зверье (когда та сидишь на цепи в полметра, или торчишь в вольере, не хуже саратовского СИЗо, и блох пора кормить - собрались, а кормить-то и нечем;
    
    То невольно охуеешь, когда у тебя из под носа уводят кусок больше самого,
    а тебя, злого и голодного, как будто и нет на белом свете, и белый свет чернеет).
    
    Так вот, я из дому вышел поссать на мороз, и лично видел, как струя замерзала, и полуночная луна светила мне на глаза этой своры,
    
    они разом бросились на Крючка, и отпряли, поджав хвосты, и подблевываясь собственной участью: думаешь, что самый крутой в округе, а подворачивается этакое вот говно, и жизнь не мила.
    
    Ушли потом цепью - на гору, - я сам видел, не видать было только, что с ними дальше было: не видел их больше никто.
    
    Бригадир мне наутро сказал, что такое же поведение у собак бывает, когда они нарываются на лисицу, что жрет падаль: она так и называется падальщица.
    
    Я так думаю, что Крючок за свою "короткую" жизнь и "Педи грипаун" пожрал, а много кто из наших до таких кормов не дожил, и как сказал принц Гамлет своей блудной мамаше:
    
    "Как вы могли спуститься с горных пастбищ, к таким кормам".
    
    Так что падалью он в жизни не питался, даже когда его еще до моего прихода в войско: напомню, я тут зам по идеологии.
    
    А Бригадир, тот и вовсе, как-то лично забросил Крючка из салона нашей "Скорой помощи", переделанной в "Смерть браконьерам", равно за год плюс одна неделя до того, как снова нашли, и сидел он, говорят, на том же самом месте, и рожа у него была такая, типа: что, пидарасы, охотнички, вашу мать, вы думали, вы эту жизнь знаете, как я?
    
    (Об этой неделе позже, ибо с этим, ничем не примечательным в человеческой истории, отрезком, связана серенада собачьих подвигов).
    
    А кто, в самом деле, знает - ведает, где он был и чем занимался все это время, ровно для того, чтоб встретить нас с Бригадиром на том же самом месте - ровно через ГОД?!
    
    Когда я вспоминаю его глаза, я сам себе кажусь тем негром с отстреленной головой, откатить на свалку которого приехал мистер Вулф - он решает проблемы.
    
    Все эти ягтерьеры, которые считаются круче фоксов, может и темпераментные собаки, но голые по жизни, а этот был голый, но потому что как-то спросонья заскочил в чан с горящим шулюмом. (Все были пьяные и спали, и один только Бригадир закинул туда сахарную кость и сказал крючку: "Аборт, падаль". Тот Бригадиру хоть и не верил, но порода взяла свое.)
    
    Помнится, в тот жуткий день все по вскакивали с мест от того, обжаренная паяльной, с виду, лампой, и после этого вареная варенная карликовая свинья бегала по потолку, и кто-то (кажется, Бригадир), уже прицелился: мол, чего свинье мучиться, раз уже сама собой сварилась, спалилась, закопалась и раскопалась,
    
    но Атаман убрал его с линии огня, должно быть, дрогнуло сердце, потому что все увидели знакомый взгляд этих черных, как бусинки, зенок: что, мол, не ждали?
    
    Да, вот еще, как-то Бригадир сказал (он в гражданской жизни механиком в гараже этой самой скорой помощи работает, а в прошлом известный ватерполист, потому по ночам в прорубях бобров по сорок кило, нырнув на семь с половиной метров (там глубина такая) при свете фар, вынимает),
    
    что фокстерьер, мол - это норная собака.
    
    Лучше бы он мне этого не говорил, потому что подвернулся Крючок, мы посадили его в мешок, предварительно поймав в петлю, и пошли пешочком к ближайшей норе: там казаки приметили сурка, который до того разжирел, что не всегда задницу со входа убирал: как бы заочно призывал полк поучаствовать в содомии.
    
    Но на этот раз нора была свободна, мы выпустили нашего фокса, нашу норную собаку, из мешка, и собака та, как только увидела нору, паскудно заскулила, и полезла в мешок обратно.
    
    Бригадир потом сказал, что Коля его обычно в нору прикладом заталкивает, и во время одной такой процедуры едва не отправился вслед за Хемингуэем, читать знаменитую повесть "Зеленые холмы Африки", которую все любили.
    
    Я разрядил ружьишко и вытряхнул Крючка в нору, тот, хоть и без зубов, но чем-то прокусил мне сапог, но Бригадир разрулил: он наставил на Крючка свою фузею, которую всегда носил только на веревке, чтоб, наверное, было на чем удавиться от жизни такой;
    
    и тот зашел в нору задом, выставив левую лапу вперед, а второй прикрыв яйца, которые, как известно, у собак этой породы ближе к жопе.
    
    Потом была тишина, мы с Бригадиром уже прилично перекусили, и даже уже пролили слезу, как вдруг тот вспомнил, что Коля (Атаман наш, с которым "любо, братца, быть"),
    
    всегда стреляет вслед Крючку, что б тот, стало быть, не спал, а как следует, сработал.
     -
    Куда ж Коля обычно стреляет? - спросил его я.
     -
    Прямо в нору, - ответил Бригадир.
    
    Ну мы, скажу, тогда, попалили. Всласть. Прямо как в романе Дж. Олдриджа "Охотник", про который Атаман наш всегда говорил, что там - сплошное вранье.
    Помнится, мы с Бригадиром встали в редут, и на палить. Окоп взрыхлили. Аж уши заложило, а потом вспомнили: как там наш герой.
    
    Герой же выскочил, как всегда, на чужой заднице (там оказался здоровенный барсучина, должно быть,
    соблазнил его сурок, и унес он его так далеко, что вернулся фокстекрьер дня через три: весь какой-то затраханный, но с выражением глаз Эдмона Кортеса, когда тот въехал в царствие инков на своем гнедом жеребце: они приняли его за Бога.
    
    Однако настала ночь 13 октября нового столетия, всплыла луна, завыли волки, у Бригадира начался запор, сын Егеря накормил всех наших собак рубленкой (гвоздями - шляпки отдельно) только за то, что они сожрали его любимого кота, однако Крючок этой трагедии не коснулся, ибо пребывал на блядках.
    
    Там же, на блядках, он нарвался на сыночка бывшего крепостного Федора, того самого, который рубленкой собак наших накормил, да так, что они потом подсирались со стоном, как будто гоняла небесная стая, или, как описывал эту ситуацию, Егор Эдуардович Дриянский, в своих знаменитых "Записках мелкотравчатого" этот великий писатель называл подобный синдром у гончих псов:
    
    "ГОН - это когда со стаи в двухсот голосов сдирают одновременно кожу".
    
    Лучше бы им было не встречаться. Ибо то был сын собачий, а то был сын человеческий, но родился вырос в кроличьей норе.
    
    Нора та пребывала на суше, омываемой со всех сторон водой, между городишкой Воскресенском - с Севера Волги, Великой реки русской;
    
    и городишкой Марксом, тем, что с юга, и всегда напоминал мне пиратский порт в Лиссабоне, ибо на лето туда меня вывозили в пионерские "лагеря", да и папа покойник покупал там у коммунистов водовозку жигулевского пива, а под это дело ловили по лайбе раков.
    
    Боже, что за место, этот остров Колтовской! С севера - это плоский песчаный мыс, куда по осени прилетали огромные стаи гусей, а меж ними, как в сказке Александра Сергеича Пушкина, плавали по пять - семь пар белых лебедей;
    
    за мысом стоял огромный дубовый лес, до человеческого роста абсолютно белый, потому что по весне там стояла каждый год ледяная волжская вода, та самая, в которую мы прыгали с голыми огузками прямо с верхатуры - как раз напротив Колтовского, как раз на Колину инаугурацию, которая обставлена была не хужей губернаторской - и водяра рекою лилася, и блядей было столько, что даже мусорам досталось - немерено и на халяву, мент, он ведь тоже, по одного на сотню - МУЖИК - в попу ЖЖИк.
    
    На правом берегу Волги и пребывала упомянутая баня с единственной на тот день проституткой - ее привезли из Воскресенска; нет, вру была еще одна: ее привезли из Маркса, - это вниз по Волге, и уже на левом берегу, (левым он зовется, потому что нет так крут, как правый - все под Богом ходим, только мы с шашками, ибо казачье войско, а все остальные - как хотят);
    
    что до Маркса, так в стороне от этого ковбойского городка, который в Западе назвали бы Хедл-Берг, или Тенгл-Вуд, там такая же бадяга, ибо наши ковбои круче, потому что от такого количества в ту пору дешевой еще бормотухи можно было бы истребить всю сибирскую язву и враз отделаться ото всех мусульманских проклятий.
    
    На реке Малый Караман я и вырос на брюхе взрослого кобеля породы "Боксер" по имени Атос, от того и полюбил так страстно собак - с самого детства, а теперь вот - зам по идеологии у самого казачьего атамана Саратовской губернии Николая Гордеича Каракулько, про которого все знакомые охотники всегда говорили: держись от него подальше, а как его промеж себя звали - так это не для всяких ушей, простите, сударыня, не хреном единым жив человек, который, по выражению Ивана Семеновича Баркова, "Покрыт грехами, не сдержат его (то есть хрен) ремнями".
    
    Я слышу возгласы в зале - ну конечно, каждому хочется послушать про остров мечты, не только вам, мадам:
    
    в средней части Колтовского острова пребывала саванна, с желтым песком, и редким кустарником - на небольших холмах, где косули с пятнистыми оленями паслись, как в Раю;
    
    на юге - артель рыбаков, куда Диму, мальчика Федора - потомственного крепостного, привезли как-то, да он предупредил всю артель, что проломит голову каждому (матом он не ругался), кто не даст ему червонец, так атаман Артель отмазал.
    
    Атаман, кстати, и правда, с виду, вроде как обыкновенный мужичек, только с линзами (- 5) на старомодном пенсне, но с усами и бородой, а когда он надевал генеральский мундир, так весь преображался.
    
    Только вот меч он носил японский, под названием "катан", и ровно пятьдесят процентов сбора от черножопой торговли города Саратова - культурной столицы Поволжья уходило на визиты в наш спортивный клуб, где взращивалось новое, на этот раз боевое поколение, мастеров КИН-ДО, так что если у меня, взгляните, мадам, и нормальная казацкая шашка, то машу я ей в японской манере.
    
    Я нарисую его вам, мадам, нашего любого Атамана по кличке Ебанько, хоть и не живописец, в свободной манере Великого Мастурбатора, того самого, который сказал про панков примерно то же, что и Коля говорил, брея им - своим острым, как бритва, средним японским мечом:
    
    "Нам выпало жить в гавенную эпоху, а они хотят быть гавенней самого говна".
    
    У Коли с правого боку кобура - там висит маузер, да, тот самый маузер, с которым скакал на рыжем мерине бывший артист Таганки Володя Трещалов, игравший Сидора Лютого в "Неуловимых мстителях" - все бабы по нему с ума сходили боку.
    
    С левого боку - пистолет некого Стечкина, о котором мечтает любой "краповый" берет - эта хреновина палит очередями.
    
    За спиной висит у него СКС, видно не спиленными стволами, что плюют хуже дробовика, а нормальный армейский карабин, только оптика у него: половина бинокля, но бьет так, что все поражались - парень из мединститута, а какой садист.
    
    Так вот напомню тем, кто только что открыл, и наслаждается этой книгой жизни, Крючок, этот титулованный фокстерьер, встретился с мальчиком Димой, именно в этой рыбацкой артели, где мальчика этого все живое панически боялось, и взрослые мужики, приехавшие на Колтовской поохотиться, спасть даже после смертельного количества водки, ибо тому если кто Диме не нравился, то к тому Дима ночью подкрадывался, и проламывал молотком башку, напоминаю, ибо сам с контузией: это он всю оставшуюся половину дня посвятил рубке гвоздей, хоть и самому вчера исполнилось полных года ТРИ, ан уже во всю соображает: этот мальчик никогда не матерился, но подбирал слова так, что они звучали хуже матерных.
    
    Так вот: разошлись они с Крючком.
    
    Они как будто не заметили друг друга.
    
    Там у нас по Колиному приглашению отпивался да отъебвалси один "пират двадцатого века", так он сказал про эту пару так:
    
    "Два этих мастера скорее сгорят на месте, чем начнут биться. Ибо такой поединок нереален: земля сгорит под ногами".
    
    В той же примерно манере говорил мне, своему заму по идеологии, казачий атаман. Коля, дескать, ты философ. А я воин, и отвечал я ему, мол, какой же ты воин, если всегда пропускаешь мой коронный "маваши" с левой ноги - в твое правое ухо, и ты потом месяц меня как бы не замечаешь - ровно до тех пор свой японский средний меч и в любой момент можешь срубить мне башку (правда, оговорюсь, в четном бою, но меч в его руках - во всяком случае тогда, был не просто меч, а самая голая правда, которая, согласно Владимиру Семеновичу, "Одна на всех понятная");
    
    Но мы все эти разногласия друг другу как бы прощали, впрочем, это уже широты, Создателю известные, ибо мы охотились, а стало быть, дышали.
    
    Дальше - провалы в памяти, но вот он, то ли третий, то ли четвертый подвиг Крючка:
    
    Ехали мы как-то за водкой с Бригадиром на многоцелевом автомобиле ГАЗ-66, в котором такая кабина, что если ты ростом выше 170, то колени упираются в приборную доску, а для того, чтобы переключить скорость, надобно развернуться вправо, то обязательно увидишь то, что позади тебя: (а позади Крючок), и дальше полностью положиться на свою интуицию: прямо средство передвижения для тех, у кого не встал, хотя, как зам по идеологии, должен признаться, по песку он лазает прилично. В смысле, грузовик.
    
    Так вот. Эти строки я ваяю в журнале по режиму нашего полка, только по тому, что привиделось мне: если я всю эту историю немедленно не вылью куда-нибудь, этот поток потом меня удавит, ибо помню я какой-то теле спектакль, где женщина, рассказывает следователю про своего мужа такую историю, перед этим сдав его ментам за дебоширство:
    
    "Он, дескать, нес меня со сломанной ногой, тридцать кэмэ".
    
    Следак переспрашивает: "СКОЛЬКО?!!"
    
    "Тридцать", - повторяет жена.
    
    Ровно столько километров мы везли Крючка, привязав его предварительно к бамперу упомянутого уже грузовика ГАЗ-66 на короткий поводок, пока в ночной дороге разливали и закусывали, и никакой мент на нашей территории даже возникнуть не смел, если только по Колиному приглашению;
    
     ох, как это бывает порой хорошо, когда Луна, (та, которой невозможно сострадать - по Генри Миллеру),
    
    звезды, тепло на руках и ногах, и Бригадир на фоне всего этого безумия: молчит, и говорит молча. То есть передает мысли на расстоянии, и кому: мне, заму по идеологии, и Крючок молчит, привязан к бамперу, но все разговоры все равно ж - не мимо его паскудных ушей.
    
    И то, как он как-то перекусил на выставке в Волгограде (теперь Сталинград) элитному псовому борзому кобелю по кличке Беркут артерию, и тот задохся прямо перед медалью, которую так долго хотел;
    
    и как доставал нас в Казахстане (тогда еще территория СССР) нервничать, потому что всем показалось: вот вход в дом рыбака на берегу озера Саракчиганак, где столько фламинго по весне, что кажется: вот он Рай Божий, так отчего ж здесь люди не живут;
    
    а вот и наш Крючок, заплывший через отводной канал в загон, где хозяин, умнейший мужчина, хоть и пиздоглазый, на четырех языках рассказывал заезжим бичам про фламинго, ибо туристы сюда не заходили - далеко очень от основных путей, но зато сайгаков были - моря, пока державу не развалили, но об этом вообще лучше не вспоминать, слезы наворачиваются, какая держава была, хоть и для идиотов.
    
    Так вот: жрали мы, закусывали. А потом и поехали еще за водкой мужикам, да только верст через 15 Бригадир меня спрашивает:
    
    - А ты Крючка-то отвязал, Алеша?
    
    Потом мы помолчали еще минут тридцать, пока я со слепу не вспомнил, что меня и правда так зовут, и сперва хотели назвать Никитой, но отчество у меня немецкое: Рудольфович, так что Никита Рудольфович - это, как мне позже показалось, та самая капля, что тянет на единственный плакат:
    
    "ПРИВЕТ УЧАСТНИКАМ ПОГРОМА!!! ).
    
    Кстати, забегая вперед, после этого досадного инцидента, когда Коля, как всегда, вышел на крыльцо, и почесал свое яйцо, в одних только генеральских лампасах, но с катаном (японский средний меч),
    
    и вид он имел соответственно человеку, придумавшего Пирамиды - звали его Имхатеп, и сколь почитали этого мыслителя в Древнем Египте, и его боготворили даже греки, столь боялись Николая в окрестных лесах браконьеры.
    
    Он сказал:
     -
    Помните, казаки, сказку о рыбаке и рыбке? Так и наша жизнь: то день, то ночь.
    
    Мы так и ахнули. Но я, как зам. по идеологии, тоже взошел на крыльцо, когда Николай - избранный наш атаман, гремя шпорами, проследовал в сени, я объяснил, а позже Бригадиру - лично,
    
    что, мол, пора бы уже давно понять, что Коля контуженный, иначе бы он не носил этот японский меч, по которому, ежели какому зловредному чучмеку, по-казацки этак, от плеча до плеча рубанешь, так сразу найдут, а нормальный полицейский палаш.
    
    О чем я? Слышу из зала - Крючок. Это божественное имя настоящего бойца, вырвавшего однажды здоровенному выжлецу русской породы по кличке:
    
    Нет, мадам, такие имена не пишут в родословных, эти имена обходят протоколы стороной, но выжлеца звали "Пиздухаило", а Крючок вырвал ему яйца, когда тот прицелился на честно добытого русака, ибо на большее он не был способен ни тот в последствии,
    
    ни этот - и по ныне, пока не помер от разрыва сердца, в тот самый день, который был уже вчера, от счастья, видать помер, что сейчас придется ответить за все. Ну и еще - от той картины, которую Коля показал ему у себя на груди, как только вышел. Но об этом позже.
    
    Так вот, мой личный и единственный подвиг на посту заместителя по идеологии казачьего атамана, это, как бригадир говорил: не хрен собачий;
    
    ибо я тогда пришил яйца тому русскому выжлецу по имени "Пиздухаило" (хотя в родословной у него было написано "Заливай", и пиздухаилой его назвали, чтобы из него не сделали "заливного", ибо хозяин его, Витька Антонов, жил в окружении бусурман, а поскольку жил в звании, то бусурмане мечтали об одном: чтоб Витя куда-нибудь со своими выжлецами ушел и никогда не вернулся).
    
    Не было у нас тогда ни нитки, ни иголки, но я, как зам. по идеологии, а впоследствии вообще: тот самый парень, который сзади стреляет из тачанки, а пацаны на козлах все хлещут свою четверку, хлещут ее родимую, хлещут, хлещут.
    
    О чем я? Вот из зала орут: ты кто, вообще, такой.
    
    Кто я такой? Просто путешественник. Но путешественников до хуя, а тот, кто пришил Пиздухаило яйца, так это я один, и то все наше непобедимое подразделение подтвердит, ведь нас, братки, куда только не носило, и по полям, по весям, оврагам и полянкам.
    
    Так вот: нарожал Пиздухаило после этого деток, но все оказались полными дебилами: ни чутья у них, ни вязкости, ни скорости, ни голосов, ни хуев, вообще ничего.
    
    Ну, это уж извините: может вам Луну с неба достать? Достанем. И достали.
    
    Мы достали Крючка из-под бампера отечественного вездехода с четырьмя колесами и двумя запасными - у Бригадира, и не узнали его: перед нами пребывал какой-то сморщенный обглодок, напоминавший хуевого бройлера, которого сварили в говне, так и не ощипав.
    
    Поскольку, у Бригадира вот должна была начаться "белка" (к нему она являлась обычно в виде бурого медведя с четырехметровым фаллосом, склонного к содомии, единственной участницей каковой должна была явиться бригадирская жопа);
    
    то мы рвались за водкой в сельмаг, и поскольку тогда весь край как бы вымер, то и водку куда-то всю попрятали, ибо готовились к войне;
    
    мчались мы с предельной для данного агрегата скоростью, а скоростенка у него была для данного вида запредельная, так что местами Крючку пришлось перемещаться со скоростью 100-110 км в час, до есть перекрыть все рекорды скорости на суше каким-либо одушевленным предметом, так это оказался гепард, так зарегистрированная его скорость: 104 км в час, так что наш Крючок к тому же была (как оказалось) самая скоростная тварь на земле, оставалось только свистнуть понятых и зарегистрировать открытие.
    
    Оставили рекорд на совесть свидетелей: даже бы если мы собрали остатки вменяемого генофонда земли русской с окрестных сел, то есть креатив, которому (каждому из которых) наш пес прилично подосрал,
    
    то в этой, только что побывавшей в чьей-то нечеловеческой жопе обертки из-под "Сникерса", временами чихающей, едва ли можно было признать нашего героя.
    
    Мы тогда сначала Коле ничего не сказали, ибо Коля был настоящий самурай, и трактовал его с полухохлацкой - полуяпонской бдительностью: вымазавши рожу в говне, он уходил слушать птиц, или просто побывать в тишине - он брал с собой свой меч, н, и на всякий случай, карабин, поскольку в него много раз стреляли, прежде чем застрелиться самим, ибо Атаман был мстителен.
    
    Другая версия: он на целые дни уходил бродить по лесу, чтобы в одиночку выследить и завалить какого-нибудь браконьера (а что вы думаете, отчего к нам вся дичь стекалась, да потому что это Коля в прежней своей реинкарнации придумал либретто операции "Безбилетник");
    
    и поэтому сначала ему ни чего не сказали, потому что Бригадир тогда внимательно посмотрел мне в глаза, а потом размотал Крючка, как заветную пращу, и закинул его на рекордную, как всегда для данной норной собаки, длину и высоту, ибо, повторяю, играл в водное поло в Саратове в профессиональной лиге, потому зимой за бобрами нырял, одного выволок (никто не верит, но мадам, есть фотография - вот она);
    
    вот, взгляните, пусть покажут ваши операторы: это Бригадира жопа - та самая, за которой носится медведь с четырехметровым фаллосом, а вот бобер, сравните хоть этак, хоть так,
    
    вот рядом с ним сидит бобер, сравните, у кого толще жопа. Правильно, у бобра, хотя все спорят: где этот рекордный бобер, у которого жопа шире рекордного Бригадира, ибо старше он был, как сказал потом скорняк
    "Надежды Константиновны Лениной".
    Как кто? Бобер, конечно.
    
    Эх, думал я, много позже, поймите меня, мадам, та, что во втором ряду, да на блатных местах.
    
    Собирались ведь свернуть в пути к одному психу-одиночке, он там все вдали от городских шумов тайну молодости искал, и варил в котле каких-то зелий, хлебнуть чифиру, да и, как пел Владимир Семенович "упасть на дно колодца", так нет, в пути совершенно выветрилось из мозгов Борино имя, видать Всевышний приказал проветрить нам чердаки нашим же Хранителям, а может, и случилось бы чего, не время, значит.
    
    Так что Крючок наш пролетел как раз до трясины, которая в дремучим лесу, где бродят уже одичавшие псы потомственного крепостного Федора Шереметьева (он взял фамилию хозяина, как иногда в браке какой-нибудь плейбой берет себе царскую фамилию, и сам становится крысиным царем);
    
    и сгинул там: Бригадир перекрестился и трижды поцеловал свой крест, потом упал на землю (была Луна);
    
    и долго так лежал, попердывая длинными очередями, ибо думал, что с призраком можно проститься.
    
    Но призрак пришел через неделю: сам, Коля как раз вышел в одних лампасах на крыльцо, почесать свое яйцо, затем он почесал лицо (здесь все не брились целыми декадами);
    
    и увидел перед собой эту суперинцестную тюрю, в которой, в свете чьих-то беспощадных, как все это гребанное электричество, бригадирских фар: все с того же катафалка, на котором Крючок установил все олимпийские рекорды - на столетия вперед:
    
     ровно один год и семь дней назад сначала по скорости, а потом по длине и высоте (и танки наши быстры, как поет нам беспощадное время).
    
    Герой пребывал в нирване, ибо не было его, была на белом, девственном, как молоко матери, всосанное и т.д. снегу,
    черная от крови, как сопля боевого двоечника, и в тоже время не наркомана, клякса, которая скалилась от радости.
    
    Другой атаман на месте нашего сразу бы стал всех окружающих казаков брать, естественно, на понт, типа:
    
    - Я, в лапти срал, козу дрючил, - кто угодно, но не Коля.
    
    Ибо он был скорее склонен войти, как Одиссей Хитрожопый, в царствие Аида, и первое, о чем спросить:
    
    "Ну-с, какие у вас еще тут спецэффекты, кроме дыма и огня?"
    
    Что до Крючка, то выжил он, потому что каждая мразь в округе знала, что Коля - это Атаман, что ставило нашего пса, нашего героя, в двусмысленное положение: не ликвидировать эту собаку означало продолжить жить в ненависти к миру, и взять на себя грех бездействия - по нашим, казачьим правилам, это - один из самых тяжких грехов;
    
    убить ее - означало всю оставшуюся часть жизни, общаться с Атаманом, даже если и на коротке, то не будучи уверенным, что его на чем-то то не перемкнет, и он не срубит тебе башку вместе с ушами, а потом по документам оформит тебя, задним числом, как казака, убитого в схватке с теми урюками, которых на святой Руси, бля, миллиарды, и они, пока Коля, к слову, сидел, построили прямо на берегу Волги заведение (шашлычный комплекс) и назвали его "Святая Русь").
    
    Губернатор на открытие этого зенитного комплекса, говорят, плакал, он, наверное, решил что теперь-то и решаться все его проблемы, на самом деле проблемы только начались, ибо теперь, когда я в ночи мараю строки сии, Коля уже вышел из тюрьмы, и пока затаился.
    
    Еще раз о Крючке, пока не забыл, ибо боюсь что пропустить - скоро ведь все равно, черт возьми, расстреляют, а не расстреляют, так подохну сам:
    
    одна барышня из города даже потом пошла в церковь, ибо он как-то Крючок заскочил к ней на нары, впился единственным, кривым, как говорят собачьи дантисты: "премаляром", в толстую жопу Бригадира, убаюкивающего упомянутую барышню, а жопа у него была, конечно, хоть и уже жопы того рекордного бобра, которого уж нет с нами, но тоже ничего.
    
    
    Помнится, бригадир так после этого, пардон, пукнул, но это ничего, это еще цветочки, ибо Крючок заскочил на барышню и сказал ее человеческим голосом:
    
    - Тетенька, прими нового охотника, а я тебе потом на гармошке сыграю.
    
    Говорил, конечно, не Крючок, просто с соседних нар уже сползал трехлетний мальчик Дима, и сказал он с верхних нар своим детским голосочком, который у него был, как нежная струна альта, получается, Крючок только рот открывал, да рыгал тухлятиной (дас, забыл сказать: баловался он мертвечиной, ибо ежели видел в поле, скажем, дохлую корову, так бывало, сожрет ее всю, ибо жаден был);
    
    а колыбельную пел Димка - тут уже упоминалось, что он был некоторым образом феномен, и как он там их разводил, чего он им показывал, но девки потом отпивались - кто чем, ибо состояние их было сродни психозу французского патриарха Наполеона, который, завоевав Египет, вошел один в Пирамиду Хеопса, а когда вышел, то был смертельно бледен, сказав:
    
    - Вы мне все равно не поверите.
    
    Теток потом в буквальном смысле слова приводили в чувство, хотя никто не ожидал, что наших соотечественниц, хоть чем-нибудь можно удивить.
    
    Однако вернемся к тому подвигу, когда Крючок пробежал почти Марафонскую дистанцию, под ГАЗ-66, в режиме, как говорят деревенские учительницы с полувековым стажем про оральный секс: "несовместимо с жизнью".
    
    Когда Атаман опознал свою собаку, размазав ее лайковым сапогом по девственному снегу, он сказал:
    
    - Нашелся, блядь.
    
    Утром этого же дня мы решили: пусть живет, авось жизнь его чему-то, да и научила, да ни хрена она его ничему не научила, и все прекрасно знали, что друг другу врут.
    
    Ровно неделю Крючок лежал и орал во сне, многие даже пустили слезу, ибо понимали, что такое периодически бывает с каждым из нас, ибо все мы мнили себя героями: вот я, зам. по идеологии. Чем не герой.
    
    Это типа Фурманова при Чапаеве, только все вокруг знают, что, вон, раненый в жопу Чапаев плывет, как в песне поется, а я, хоть и летописец, но на собственные разборки езжу сам, правда, единожды было - первый раз в жизни мне кожаная куртка понравилась, так за день до того какие-то уроды подкатили к моему скорняку, прямо на хату, и товар изъяли.
    
    Так вот, Коля про то узнал, и рэкетиров тех больше никто не видел: ни куртки.
    
    А на счет должности, так не было в периметре наших угодий такого объекта, который не пробрался ко мне ночью, куда бы я не прятался, и, согревая таким перегаром, от которого сначала всегда много слез, не рассказал мне про свою поганую жизнь, потому что если у кого здесь и есть какая-то мечта, то непременно охотничья, от всего ж остального - глючит только под самогоном, потому что на водку денег нет, а жить не хочется.
    
    Но это так, к слову. Скорее всего к тому, что звучит теперь у америкосов в конституции, как самая главная подъебка: "право на счастье".
    
    Далее - везде: как только Крючок отживел, из Саратова приехала одна журналистка, с виду приличная, что б ее, стало быть, сводили на охоту, показали ее и знаменитого на улице "Большая Сосачья", бывшая, между прочим, "Казачья", мальчика Диму, которого мать родила в кроличьей норе: пока отец сидел с двустволкой на печи и стрелял в потолок на несусветную свою жизнь: с таким количеством голодных собак, гулящей бабы с ума сойдешь.
    
     (К тому же колдуньи, она по ночам летала на метле: мы к этому уже настолько привыкли, что даже не стали говорить об этом журналистке, помятую то, что всегда говорил Федор, а потом, не гнушаясь учения собственного народа, и сам Атаман:
    
    "Баба с печи летит, семьдесят раз передумает".
    
    В общем, приехала она, привезла с собой какого-то педика с фотоаппаратом, (Атаман сразу приказал братве занять его рассказами), а потом мы прогулялись на охоту - сфотографировать Крючка при свете дня, летающую жену потомственного крепостного ловчего Федора, а так же мальчика Диму (Дмитрия Федоровича), который в школу не ходил, и что с ним дальше будет, никто не знал, ибо страшно, конечно, было бы, подпускать к нему каких-либо детей, даже взрослых, стариков и женщин, а так же оставлять вокруг него (упаси Бог) какое-либо оружие.
    
    Ибо оброненный патрон всегда заканчивался целевым выстрелом, а шашка: непременно взмахом, и до сих пор трупов на нас не висело только потому, что не Дима наш не желал неволи, даже если это будет психиатрическая больница: для созревших в трехлетнем возрасте детей.
    
    Едем мы значит, по бережку реки "Медведица", журналистка, Бригадир, Крючок, и ваш покорный слуга, мадам, держась за яйца, потому что подолгу не бывали в городе, и не знали, как у них вообще там сейчас ходют;
    
    развлекались беседами об Экклезиасте, которого я лично не читал, но вот каждая, я извиняюсь, блядь из города, обязательно завернет что-то типа "Шопенгауэр", или "Юнг", я тут недавно ткнулся кому-то в полку, и попал прямо на десятый том, там вот что было написано тем самым Джойсом, которого никто прочесть не может, но все хвалится, что читали (и Атаман):
    
    "Пусть он повесит свои статьи об "Уллисе" пониже театральных афиш".
    
    Как мне одна мыслящая девушка потом рассказала, очень похожая на вас, мадам, имелись в виду места, на которые в состоянии были задрать ногу именно фокстерьеры, то есть очень низко, - это, мадам. У них такой английский юмор, но у нас-то юмор русский, а то у нас Коля не Атаман, так что я сказал про Экклезиаста так:
     -
    Все, что написал этот человек ляжет явным перебором, гражданка: (про гражданку - это опять же из "Неуловимых", где Е. Капелян обещает какой-то задойщице, мол, "все воротим": здесь я поцеловал ей руку, в потом продолжил: -
    
    по сравнению с тем, что сейчас вам покажет эта знаменитая собака.
    
    Затея была как всегда проста, но, черт возьми, эффектна, как и вся моя идеология: не надо нам рассказывать, где черное, а где белое:
    
    это определяется по цвету волос на заднице. (Если все нормально - то ты элита, если нет - то ты говно).
    
    Я предложил пострелять даме уток на чистых полыньях, ибо бывало уже такое: сидели они там, я видел, жирные уточки разных пород и мастей, правда хрен ее потом достанешь, ибо любая более или менее азартная собака при таком течняке может и "уплыть", а вот есть Крючок, он, черт возьми, при нас, мадам, да будет вам известно, несколько раз в своей жизни был еден волками, собаками, кабанами, затоптан лосями, и утрамбован благородными оленями;
    
    этот герой пробежал как-то тридцать километров со средней скоростью (не будем загибать палку, этот, человек, который идет справа от вас, его в народе зовут "Бригадир", свидетель),
    
    90, ладно, пусть 85, но километров в час, сударыне, это вам не хуй сосать, пардон, это, как говорил Киплинг:
    
    "После запаха прерий королевский свой кофе пью я"
    
    а сосать, согласитесь, тоже надо уметь, как та, которой я беспрерывно посвящаю всю свою идеологию веселого, праздничного, казачьего, летучего "Голландца", вместе портупеей, бля буду, мама, как в нашей казацкой песне поется! Правда? У Зигмунда целый труд написан ан эту тему, не читали?
    
    Так вот она, песнь наша:
    
    ( я спел ей барковских куплетов),
    
    но дело не в куплетах, а в том, что собачка эта вон та, что смотрит на всех, как на вечно чужой гарем, горела, варилась, она была обезглавлена, четвертована, ее много раз проворачивали в мясорубке, жарили из нее котлеты, высирали потом его, но все дело в том, что она ни разу еще не тонула, и, возможно, эта чистая вода примет знаменитого пса в свое лоно, и сей подвиг будет вами воспет. Правда, Бригадир?
    И возникнет пред вами его грешный дух, запечатлевший вечный момент созерцания, но я докажу вам, что я маг и волшебник. Потому в таком святом войске, как наше;
    
    избран единогласно замом по идеологии, потому что, и проч., и проч., и проч. - у каждого в этом мире своя роль, бывает, что и главная;
    
    взгляните на героя.
    
    Сейчас мы с Бригадиром обвяжем его вот этой прочной веревкой - вот она мадам, да не здесь. Здесь все в порядке.
    
    И забросим его вон в ту полынью. Потом вы возьмете вот это арьегардное ружье, взгляните, мадам, на это старое оружие:
    
    это курковое ружье английской фирмы "Голланд-Голланд", возьмите его в свои руки, мадам, ощутите мягкость этого ореха, это английское ложе, этот двадцатый калибр, что такое, мадам, я просто хочу, что вы попали вон в того селезня, взгляните, какими глазами смотрит на свою добычу наш герой, наш космонавт, наша живая праща, я вам уже все взвел, вы только цельтесь, хлоп, мадам, я поздравляю вас: прекрасный выстрел.
    
    Потом мы обязали Крючка веревкой, Бригадир размотал его, и пустил с точностью, на которую был способен только он, и журналистка той ночью пошла к нему первому, хотя бабы обычно к нему вообще не ходят, а эта, видно, читала родного нашего отца - Эрнста Хемингуэя;
    
    и начала с проводника.
    
    Крючок приземлился прямо на едва водящего по воздуху, умирающим зеленым крылом, селезня, и вцепился в него всем, чем только мог, ибо плавать он, в отличие ото всех остальных собак в мире, не умел, и потому тонул постоянно, потому-то мой расчет и блистал здоровым цинизмом, который так полезен, когда имеешь дело с внеземным существом, которое (а не который, ибо падшие ангелы бесполы, впрочем, как и не падшие, ИБО Я ВИДЕЛ ИХ: у них крылья правое, хоть и белое, но левое - всегда черное, и Вселенная - как бесконечные шахматы);
    
    Так что Крючок наш - по любому из своих качеств "единственный в мире".
    
    Он должен был вцепиться в селезня мертвой хваткой своей, а кто-то из нас, (я возлагал эту процедуру так же на Бригадира, он должен был подтянуть добычу на канате, после чего поцеловать даме ручку).
    
    Процедура эта была мной отчасти заимствована от старой казацкой игры в кокарду:
    
    Там, напротив портрета действовавшего государя императора, которому на лоб крепилась атаманская кокарда, ставилась прямо на зеленое сукно бильярда вот такая, примерно, как у нас с бригадиром, мадам,
    
    желательно чтоб, тоже образованная и читала этого самого Экклезиаста, будь он не ладен, в задницу же ей вставлялся, пардон огурец, желательно, чтоб не очень соленый, и от младшего звания к старшему надо было скорчить ей такую рожу, чтоб огурец самой собой перелетел к портрету и сбил кокарду.
    
    Получалось, что самому отъявленному уроду потом, в качестве награды за талант, предоставлялся случай поцеловать даме ручку.
    
    Признаюсь здесь и сейчас: за всю историю нашего войска баб наших так никто и не напугал, (Кроме, разумеется, Димы, тут не надо было, ни огурца, ни императора, ни кокарды, ни вообще ничего);
    
    так что все кончалось банальными утехами, один раз даже привезли тайских массажисток, так Коля тогда вышел на крыльцо, и отослал весь обоз на хуй - мы не спорили, ибо, как уже говорилось, звали его:
    
    Эпанько,
    
     а дальше, как пел Владимир Семенович: "отважных и т.д."
    
    Так что привязали Крючка к веревке, Бригадир размотал его, как мог, и приземлил, как уже говорилось, на селезня, Крючок, как уже не раз упоминалось, обхватил его своим кривым ртом, и едва не сглотнул.
    
    (Многие думали, что это насмешка зла, но это был боевой шрам от крысы, беременной от короля, что жил под крыльцом, на которое ежедневно, сказав этак часов в одиннадцать, выходил почесать яйцо Атаман, и всегда говорил одно и то же:
    
    "пусть зверь пооблежится, дайте раз в жизни поспать",
    
    Крысу Крючок хотел, видно изнасиловать, ибо был гиперсексуален по отношению к любому движущемуся предмету, и старинные строки Ивана Семеновича Баркова были лучшей иллюстрацией к поведению нашего фокстерьера:
    
    "Курносых жоп и толстощеких,
    скотов ебал, зверей и птиц"
    
    ну да хрен с ней, с крысой:
    
    вы на меня взгляните, мадам, девушка, да не вы, та, что во втором ряду, и даже не в восьмом, вы сами покопайтесь в своей родословной, может там и казаки найдутся, с различными кровяными вливаниями, но все ж те, что блюли породу, ибо, как уже упоминалось, существует основной вопрос, из за которого тонет ковчег, наш, так сказать, "Титаник", под музыку Хорнера (он тоже Джеймс). Музычку, пожалуйста. Отчего ж вы, девушки любите вот этих лысых, потных, лакированных доходяг, с их никчемными хуями, потому что нервы, нервы, нервы, страх, страх потерять свой бизнес? А нам-то чего терять, кроме собственного гения, который есть - гармония:
    
    А. Вот я стою перед вами, гений этой самой гармонии, изливаю душу про то что было, есть и будет, росту во мне метр девяносто, косая сажень в плечах, и чубчик кучерявый - прям из-под папахи, на которой, обратите внимания, старая русская эмблема: двуглавый орел. Эх, поссать улетел. Ну ладно. Все равно:
     "и все творенья славного Вольтера скуднее говорили сердцу женщин, чем мой безмолвный рот - одним смешком"
    
    Б. Вот я стою перед вами, изливаю душу, росту во мне хоть и метр с, что называется, папахой (казачья кепка), и кудри я подрастерял в боях за идеологию (идею), и ноги у меня прокривели от бесконечных скачек - по степям, долам, сугробам, но зато - вся сила в корень ушла, хотите верьте, хотите нет, а если что - так женщины, я слышал, слушают ушами. А слышал от Атамана. У которого на папахе точно такая же эмблемка, как и у меня - "Мертвая голова". В простонародии - "Веселый Роджер". Эх, детвора, что называется, "скоммуниздила". Но все равно, когда подохну во время очередного казачьего переворота, то:
    
    "много слез прольется прекрасными очами. Как любил я слезы юных жен".
    
    Талант, мадам, как говорил П.П Платонов: в третье место не денешь. Не пропьешь и не прокуришь. А мне тут Атаман недавно сказал, что бабы - они такой народ, что им трахаться хоть с обезьяной, лишь бы веселая была. Что до меня, так я совсем наоборот - гений гармонии.
    
    Но сейчас, как изволите видеть, мы стоим на берегу чистых вод, которые, как известно, "в лесу блаженны, а нам приходится быть злыми и страдать", и зрим, как будто это было тогда:
    
    вот от Крючка медленно, но конкретно, отвязывается фал, и неумолимое течение увлекает его вместе с мертвым селезнем, огромным, жирным и зеленым, в быструю кручину коряг, камней, водоворотов, провалов и мелких песчаных мысов.
    
    Буквально через сорок минут, когда мы гуляли по берегу этой реки - уже без "четвертого", как говорится, лишнего, Бригадир сказал на ухо девушке:
    
    - Ничего, он так долго не проплавает, даже если и не захлебнется, там, изволите видеть, за оторожиной, в кошарях, яма - метров сорок, в ней сом живет, он по зорям в свою полынью всплывает: уж он падаль, видите ли, предпочитает, и уж наверняка Крючок умрет сразу, и со вкусом, потому что у этой рыбы башка с КРАЗовскую покрышку, и пару раз купавшихся не досчитывались, так что не извольте беспокоится.
    
    Я лично этот монолог не слышал, но в общих чертах все понял, и собрался уже было поцеловать даме следующую от Бригадира руку, потому что левую он уже положил себе на брюхо с призывом услышать свое трепетное сердце;
    
    и на словах: "вот она, та самая полынья, где сом живет", мы увидели выпархивающего из-под, абсолютно в этом месте прозрачного льда, огромного, зеленого селезня, с которого капало название известного вокально-инструментального ансамбля:
    
    "Кровь, пот, слезы".
    
    На нем висел, зацепившись единственным зубом, Крючок, и как только вся эта похоронная процессия, проволоклась по январскому льду, из полыньи всплыла, и правда, КРАЗовская покрышка, да не просто какая-то там средняя резина, а колесо "лапотника", вдобавок с усами, которое ежели по тебе прокатит, а ты, скажем, на "Харлее", так ни хрена не останется, одна только сраная бондана.
    
    Я видел это собственными глазами: волны пошли поверх льда в разные стороны, а сомовитая эта башка, улькнула обратно в омут: только мы ее и видели. Кого?!
    
    Рыбку эту!
    
    Так что Крючок фактически повторил подвиг Б. Мюнхаузена в проекции на собственный вес, но, врать не буду, этот траурный тандем так и не взлетел, да только селезня того сожрали в тот же вечер, а Крючок помер теперь уже позавчера, ибо уже два дня прошло с того момента, как Атаман откинулся, век воли не видать.