Надя Кеворкова





                     DIXI.



   Ясно, что такое голод. Холод. Ясно, когда чего-то много. Или мало.

Даже слабоумный понимает конкретное. Свобода и страх - понятия

отвлеченные. Вроде бы, свобода должна быть имманентно присуща

личности, а страху прилично было бы отсутствовать, и пропорции

того и другого изменялись бы в зависимости от количества

извилин, чтобы установиться на оптимальных числах у

дваждыроденных...

   Оглядевшись, понимаешь, что все совершенно не так.

   Крепостное право отменили в 1861 году. Сменилось три поколения,

пока не началось второе крепостное право, гораздо более жесткое,

потому что распространялось не только на экономические и

социальные механизмы, но контролировало привязанности,

мировозрение, душевные движения.

   Почему оно стало возможно? Нет ответа.

   Но почему так мало исключений? Этим и займемся.

   Современный человек боится. Страх поглощает все его существо.

Наука, быт, коммуникации, книги, родственники, сослуживцы

умножают его неуверенность, иногда под видом лечения, а человек

сливается с подобными же, и его тонкий крик - одинокий голос -

умирает, никем не услышанный.

   Большинство - всегда "НЕТ". Редко-редко появляется какой-нибудь

полусумасшедший со своим придурковатым "ДА". И его начинают

месить, чтобы он хлебнул жизни - захлебнулся в их помоях и понял,

что не поле перешел.

   На творение мы ответили грамотно сформулированным понятием -

первородным грехом. Последствий которого страшимся. На искупление

- апокалипсисом, которому бисируем, что ни круглая дата.

   Общество обречено. Оно крепится только на всепроникающем,

обязательном и умножаемом страхе. Запад и Восток опасаются

взаимной экспансии. Юг и Север боятся экономического диктата.

Богатые страшатся агрессии бедных, которые терзаемы предвидением

углубляющейся бедности.

   Традиционная семья никакого отношения к возвышенным глупостям

не имела и иметь не будет. Брак - это человеческий брак, изначально

вещь бросовая.

    Он боится, что не получится. Она боится, что получится. Того, что

получается, они боятся с удвоенной силой. Скрипа пружины, вздохов

соседей, следов на родительском матрасе, что там еще? Кончить, не

кончить, вскоре она забоится, что он ее бросит, он - что она станет

делать это с другими, оба боятся, что не хватит денег, потом они

начинают боятся детей, когда дети появятся, они немедленно

примутся опасаться родителей, боящихся уже ЗА них ( это как бы

подстраховка - чтобы срах не иссяк в единицу времени).

   Однополая любовь - это ужас, с какой стороны ни подойди. Проблемы

те же (от"скрипит" до"уйдет"), плюс специфические кошмары, о которых

трубят во всем мире. Казалось бы, дальше бояться нечего, на краю,

вроде как, и не страшно, но цепляются за базовые основы

цивилизации, семью создают, детей выращивают в колбе, пробирке,

инкубаторе, голосуют, понимаешь, за левых. Так, по-тихонечку, по-

легонечку и возвращаются в привычную обстановку, где есть, что

терять, и вдоволь, из-за чего можно хар-р-рошего страху

натерпеться...

    Дети - вообще несравненное семенное поле для фобий: переел, не доел,

мало или много спал, кричит, но и не кричит тоже, бледный, румяный

(диатез), упадет, уронит, укусит собака, от кошек глисты, от ветра

простуда, от холода насморк, от жизни такой - страшно...

   В школе, самой дорогой и самой дешевой, страх сочится из стен, его

намешали в раствор, запах щекочет ноздри подготовишкам, перебивает

аромат буфета, методистов и туалетов. Родители боятся директора,

учительницу, позора, дети боятся крика, двоек, старшеклассников,-

деньги не дадут, отберут, не те кроссовки купили, дневник потерял,

разорвал, пустил на растопку.

   Прибавляется скука. И ненависть. Это поразительно, как нашлось

так много людей, которые не сговариваясь написали столько разных

учебников, в где нет ни слова о том, что существенно. И даже о

второстепенном - ни слова правды. Вообще, как будто писали узники

пожизненного заключения, родившиеся в тюрьме, не видавшие ни

травы, ни реки, ни трубы, из которой в час выливается 3 тонны воды.

Страшно, друзья!

   В школе страшно, а как страшно вне школы!

    Горожане боятся грабителей, грабители боятся полиции, полиция

боится журналистов, журналисты боятся опоздать с репортажем,

репортаж... репортаж неодушевленный, поэтому лишен страха. Страх

боится, что его перестанут испытывать.

   Старые русские очень опасаются новых и слагают о тех эпос. Новые,

хоть и храбрятся, с подозрением взирают на еще более новых и еще

более русских. Трешка жмется к бордюру, когда сзади наседает

шестисотый, но и тот послушно виляет вправо, едва заслышав вопль

ментовской сирены. Только не надо про дорожные правила, ни слова

об изначальной иерархичности мира. Творец, сообщив Адаму дыхание,

украсил его свободой - а страхи были нашим домашней заготовкой,

сюрпризом начинающих подмастерьев, дрожащих от пригрезившихся

грядущих и неизбежных кар.

   Очень давно, когда мир жил в горячечном поту от ожидаемой

китайской агрессии, парализованный скоростью, с которой

оппоненты и соотечественники Конфуция и Линь Бяо размножались,

неподалеку от Амура, в пограничном поселке шла пьянка. Наутро

предстоял бой. Один из офицеров хотел это дело прекратить -

вставать рано и заваруха предстояла серьезная. Другой ему сказал:

"Иди, если завтра помирать, то мы успеем вспомнить, как пили, пели и

с девками ..., а ты всю жизнь будешь трепаться, что, не чуя страха,

дрых перед боем". Китайцев отбросили с сибирской земли. Был

единственный убитый. Тот, который ушел спать...

   Но и про войну не будем. Она делает многих смелыми, бесстрашными,

непобедимыми. Герои возвращаются домой, чтобы подчиняться

вздору, робеть перед ничтожеством, покориться обстоятельствам.

Почему?

   Тридцатые годы, всем надоевшие. Родной Геракл чистит родные

революционные конюшни. Все командармы сидят и ждут. Все

дождались. Только один, усатый и легендарный, достал пулемет с

чердака, расставил денщиков и отстреливается, позванивая Хозяину.

Первую атаку неприятеля отбил, мол, на вторую мало патронов, товарищ

Сталин, держимся пока, прошу срочно выслать подкрепление. И

ничего, враги дрогнули, убрали трупы, умылись и пошли за соседом.

   Красивая история, жаль, придуманная. Так говорили, говорят и будут

говорить, чтобы страх не выдохся. Если что красивое, дерзкое,

против рожна - выдумка, басня с намеком вредным, если гадость

обыкновенная - жизненно, подтверждается статистическими

данными. Утомленный солнцем герой Михалкова уже ни бежать, ни

стрелять - правила, всемогущие правила страха, липкая лента, а поют:

связаны, мол, одной цепью.

   "Из дома вышел человек..." Интересно, читатели, комментаторы, как

они себе представляют: вышел, погулял, по телефону позвонил,

открытку отправил. Чтобы не забыли, чтобы помнили, чтобы

волновались.

   Федор Кузьмич сам по себе никому не интересен, даже если он

бодхисатва. Но если он - Александр Первый, то никакого базара.

Впрочем, если однажды ты стал Кузьмичем, то пути в Александры

тебе заказаны. В Наполеоны, в эманацию Шивы, в дух леса, в Ивана

Ивановича, но не обратно. Если назвал себя Гантенбайном, если ушел

из дома, от имени, от душных объятий социального, то не искушай

слабых - умри, но не возвращайся.

   Всякое возвращение означает победу.

   Стая доказывает: вне нее только гибель. Гой должен умереть, сойти

с ума, упасть в пропасть, три дня валяться в пыли, чтобы община его

простила.

   Отказавшийся играть по правилам получает всеобщее одобрение

только в том случае, если кредитоспособен. Или мертв. Сэлинджер

сидит в бункере 30 лет. Фишер то сидит, то не сидит, то выиграет, то

проиграет. Ален Гинсберг облысел, постарел, умер, наконец, и все

благополучно забыли, как мозолил глаза нехороший домик и его

сомнительные обитатели (коммуна битников), непарные и не

пристегнутые, непростительно самодостаточные - насмешкой над

кропотливым умением жить.

   ...Семнадцатилетний красавчик визави раскачивается на стуле. Он

лишен страха, как некоторые лишены голода от рождения, если им

чего-то в мозгу вовремя не поправили. Он еще полон решимости не

замечать правил, еще проницаем для света, неуязвим для стрел.

Выходит из дома, из города, как иные открывают форточку -

непринужденно. Он вчера жег костер на Оке, послезавтра швыряет

камешки в Черное море. Он рад тебе, твоим сигаретам, твоим

нравоучениям. Будет здорово, если ты, наконец, заваришь чай и

сваришь макароны. Если нет, тоже классно,- и можно поболтать о

волшебном белом мотороллере, который подходит к осени, к рыжей

куртке и желтому плащу.

   Может быть, ему повезет. Он забудет про все, что он хочет. Может

быть, он получит, все, что он хочет. Может быть, его осенит и он

перестанет хотеть.

   Но главное - хотеть немагистральных предметов эпохи. Все хотят

Евангелисту или Марью Ивановну, а ты учишься играть в нарды. Все

хотят стабильный заработок и страховку, а ты мастеришь

воздушного змия. Все хотят стать сильными и богатыми, чтобы их

дети стали еще сильнее и богаче, а их дети - еще и еще...

   А ты?

   Дано: 1000 гринов. Что предпочтет NN - купить холодильник,

пылесос, еды или попутешествовать. Если вы думаете, что всякий

предпочтет последнее, то вы жизни не знаете, пороха не нюхали, "что-

почем" не ведаете, сидите в хрустальной башне, в экологической

нише, пока остальные разгребают над вами дерьмо. Так говорил один

неплохой музыкант, сделавшийся сперва установщиком

бронированных дверей, за которыми ему и открылась жизнь, а затем

продавцом всякой начинки для этой жизни.

   Но и он, обменявший гитару на калькулятор - корифей науки о

свободном падении рядом с персонажем тягостной пьесы под

названием "День прошел, и слава богу". Этот - в плену без права

переписки. Ему не нравится работа, соратники, начальство, зарплата,

квартира, жена, собственная рожа. Но он не в силах ничего изменить. Он

пленник, крепостной, раб - и горько усмехаясь, смотрит вслед

безумцу, который шваркнул дверью, едва почуяв тюремный запашок.

   Когда царь объявил волю, многие запили, что поразило образованное

общество. Не оттого запили, что воля была плоха, не оттого, что

земли мало дали - ее давали и давали, продавали дешево, платежи

снижали. Но тоска сидела в народе и крепла с какой-то несдешней

силой. Многие дворовые не захотели уходить. Они так и остались

жить в домах своих господ, нянчили барских детишек, которых

любили без памяти, прислуживали вздорным чудакам, которыми

гордились. Не по бедности не уходили - у каждого было накоплено.

Это был их свободный выбор - уйти или остаться.

   Там, где не было крепостного права,- сибирские и архангелогородские

мужики знали, что им делать. Разум не был скован, голова на плечах

и решимость распоряжаться судьбой сообщали их жизни вектор. Не

навозом для будущих поколений, но работниками на земле себя

мыслили.

   По столыпинскому призыву в Сибирь из малоземельных районов

уехало три с половиной миллиона - столько их и было, не

трусливых, за вычетом неприжившихся, вернувшихся.

   Вот и сейчас: там не платят, тут заводы позакрывались, здесь

бьются за копейки. Огороды свои возделывают, а в свободное время

обсуждают, как все плохо. Чем хуже, тем громче плачут по советскому.

   В России- напротив- по крепостному праву никто не плакал. Сто лет

помещики, самые в нем заинтересованные по шкурной советской

логике, -думали, как отменить. Никто не плакал,- ни крестьяне, ни

баре. По шкафу плакали, по саду - в слезы, порчу нравов всесторонне

обсудили, но не хотели, чуть неурожай или голод, под ярмо.

   Какая-то странная порча на людей нашла. Поглядите на эмигрантов

последних призывов - те же проблемы. Жить хотят на пособие, язык

учить не желают, черная работа не по ним, социального статуса

жаждут прежнего, приютившая их страна - сборише клинических

идиотов, которых они надули, прикинувшись беженцами и

ущемленными. "Духовность" прет особенно на распродажах. И

совершенно не понимают, почему не стыдно аборигену штатовскому,

если ты у него списываешь или правила дорожного движения

нарушаешь, сообщать о свершившемся. Стукачи!

   Социум - это ад, здесь, там, тогда, сейчас. Во все времена из него

выпадали одиночки, строили хрустальный ли, слоновой кости ли

дворец, башню, бочку, а то и на травке, а то и на горе. И для социума они

были опасны всегда: пока живы, чтоб вы сдохли, а там можно могилку

украсить, биографию сочинить. И себя, на правах соседа, воображать

почти равным. Почти другом. А в чем-то - и превосходящим покойника.

   Социум - это навечно. Он бессмертен. Он сам верит в это, зачитываясь

на ночь откровением Иоанна и откровением Василия (Розанова). Социум

бесстрашен. В отличие от человека, которому страх прописан раз и

навсегда три раза после еды по чайной ложке. Можно разбавлять

молоком, чаем, дружбой, любовью, заботой.

   Если выйти на улицу и гулять, пока не встретишь персонажа,

отказавшегося от подобного лечения, то никогда не вернешься

домой. А если вернешься- не один. Впрочем, в нынешнее время так

опасно находиться на улице в сумерки. И днем. И ночью.

   Самое страшное, когда тебе дурят голову.

   Но рано или поздно ты сделаешь выбор. Либо: "Жизнь - это подвиг".

Либо: "Мир не опасен".

   Сказал и облегчил душу.