Надя Кеворкова

                   Гайто Газданов



                  1903 - 1971



   Год, эдак, 84. Летняя ночь на даче. Качаются сосны. Сквозь рев

глушилок вражий голос, кажется, голос Америки, а может быть, Би-

Би-Си читает пленительный текст на забытом, волшебном,

допотопном русском языке. Душат слезы, потому что ворон каркает

свое неизбывное "никогда!". Душат слезы по причине непонятной -

еще два часа назад все веселились, пели и плясали, помнили, что

только здесь и только сейчас, но этот голос, то и дело поминающий

какую-то Клэр, которая полвека назад не любила автора, но была

любима им, этот голос явственно свидетельствует, что нет той

страны, нет людей, среди которых ты мог быть, и остались лишь

дороги, пустынные и обещающие.

   На второй или третий раз удалось расслышать, что читаемая проза

принадлежит неизвестному Гайто Газданову. О нем не рассказывали.

По тексту можно было догадаться, что эмигрант той единственной

бескомпромиссной волны уехал совсем мальчиком, что воевать ушел

за белых по случаю, что прожил жизнь в Париже, что счастливым

полагал себя едва ли.

   Никто не слыхал про такого писателя, он отсутствовал не только в

тутошних словарях, он не упоминался ни в каких изданиях,

курсировавших в глубоководных течениях сам- и там-издата.

   Знакомые осетины несколько лет спустя говорили знакомым

русским, что есть такой их соотечественник, создавший русскую

литературу ХХ века. Еще через какое-то время "Вечер у Клэр" был

издан и, не замеченный на фоне шквала застоявшейся литературы,

производил на редкого читателя все то же щемящее действие. После

"Ночных дорог", записок таксиста, изъездившего город, по которому

примерно в то же время бродил Хемингуэй и катался на велосипеде

Генри Миллер, об авторе кое-что стало известно.

   Он не стал открытием, не вошел в антологии, им не гордятся, как

Набоковым, ему не грозит быть затертым на подмостках, в

школьных сочинениях и сериалах.

   Вышел трехтомник, в котором комментаторы услужливо

приседают, извиняются, желают смягчить повадки и согласовать

несогласное.

   Большая часть его биографии щедро разбросана в его книгах. Хоть

в этом писатель не следовал скупой отечественной традиции -

скромно выдумывать и подсматривать, в то время, как иные

заставляли публику плакать об их собственной судьбе.

   Гайто Газданов родился в Петербурге, на Кабинетной улице, 19, в

семье с осетинскими корнями и в доме с широко распахнутыми

дверьми. Осетинского языка он, однако не знал, хотя в доме часто

бывали гости из Владикавказа. Предки служили по военной линии,

дядя пользовался известностью в столице как адвокат.

   Отец Гайто закончил Лесной институт, обретя профессию, которая

способствовала переездам, путешествиям и переменам. Газдановы

жили в Сибири, Белоруссии, Малороссии, Твери, Смоленске.

Мальчик обожал отца, которого он лишился восьми лет. На этого

человека в дальнейшем станут походить иные из героев. В семье его

трудами была собрана громадная библиотека, рано освоенная

мальчиком, причем его интерес лежал в области философии. К 14

годам оказался прочитан не только Ницше, но и почти все, что ему

предшествовало.

   Кадетский корпус в Полтаве позже вспоминался неким детским

кошмаром. Харьковская гимназия тоже воспринималась без восторга

и без сожаления была оставлена после 7 класса. Бесстрашие 16 лет,

необоримая тяга поставить жизнь на кон, уверенность в собственной

невредимости и множество прочих невосстановимых случайностей

привели Газданова в 19 году в Добровольческую армию. Не за веру,

не за царя и не за отечество он воевал, как и многие из потерянного

последнего поколения отважных русских мальчиков. Гражданская

война прошла через их жизнь как грандиозные и бессмысленные

похороны. Они ничего не могли изменить, ни своей отвагой, ни даже

выбором цвета знамени.

   Он простился с матерью, чтобы больше ее никогда не увидеть и

ушел воевать, несмотря на убедительные доводы товарищей, что

скоро придут красные, а победа за ними.

   Газданов, может быть, много позже догадался, что просто желал

быть в стане побеждаемых.

   В 20 году счастливцы, спасшиеся от большевиков, высадились в

Константинополе. Русских держали в лагерях. От невыносимого

быта сходили с ума, царила безысходность и ощущение тотального

предательства. Газданов бежал из лагеря, что было не очень сложно,

но лишало его возможности законно вписаться в двусмысленное

положение, которое союзники определили горстке русских.

   В Константинополе Гайто чудом зачислен в последний класс

гимназии. Вскоре учебное заведение перевели в Болгарию, откуда,

по окончании курса Газданов уехал в Париж.

   Пленительный город пленительных лет. Только ленивый человек

свободного мира мог бедствовать здесь, русский человек,

разумеется, искал бедствий и терпящих крушение.

   Газданов учился в Сорбонне, много писал и успешно печатался,

одновременно работал, сперва докером, потом мыл паровозы,

собирал автомобили. Самая долгая его профессия - ночного таксиста

- принесла необычайную горечь его самоощущению, солидарность с

горем, отнюдь не свойственную собратьям по баранке.

   Он видел мир в каких-то чудовищно мрачных тонах, в извечных

гиперреалистических картинах, которые русскому мнятся верной

фотографией, на деле являясь лишь одним из вариантов восприятия,

не оставляющим ни надежды, ни веры, ни любви.

   Когда на писателя свалилась любовь, он преобразился. В 1929 году

вышел в свет отдельной книжкой "Вечер у Клэр". В романе очень

мало о"сейчас" и очень много о "былом". А что удается русскому

лучше, чем это манящее, обманчивое и прекрасное "былое"? Мы

такие мастера рассказывать, как молоды мы были,- мы и умираем,

отравившись ядом собственных рассказов.

   Что же сделал удачливый счастливчик, едва обретя известность?

Он послал роман Горькому, пифии на отдыхе, матерому человечищу,

пожирателю молодых талантов. Переписка, в ходе которой мэтр

указывал, а ученик внимал и благодарил, привела к поступку,

который мог повлечь за собой цепь страшноватых последствий.

Газданов послал книгу в Россию, Горький якобы хлопотал, но

тщетно. Из переписки с матерью он узнает о ее болезни и просит

Горького помочь ВЕРНУТЬСЯ. Расторопность первого

пролетарского писателя была невероятной и прекратилась лишь с его

смертью. Наконец и до эмиграции дошли слухи, что не все так

волшебно в стране Оз. "У нас здесь нет читателя, и вообще ничего

нет" - грустное наблюдение, но несколько циничное, если глядеть

глазами зэка из ямы Беломоро-Балтийского канала или колымского

прииска.

   Авантюра возвращения не состоялась. Мать писателя умерла в

1939 году, возвратившиеся на Родину тоже умерли, а эмиграция

продолжала жить.

   Газданов хорошо печатался, его проза получила, что называется,

широкий отклик. По рекомендации друга, Михаила Осоргина,

Газданов вступил в масонскую ложу "Северная звезда" -

своеобразный русский клуб с докладами, обедами и кассой

взаимопомощи.

   Писатель женился на Фаине Дмитриевне Ламзаки, родом из греков-

одесситов. Началась война, Газдановы приняли гражданство. Спрос

на услуги такси в оккупированном Париже отсутствовал, они давали

уроки русского и французского, с 42 года работали в Сопротивлении,

в весьма тесном контакте с советскими партизанами.

   По окончании войны писатель издал документальную повесть о

тех, с кем его свела война. Большей частью это были бежавшие из

тюрем и лагерей русские военнопленные, привезенные

"добровольные рабочие". О своей роли Газданов умолчал, равно как

и том, что его жена работала у них связной.

   Эти люди, мужчины и женщины, поразили писателя безотчетной

храбростью, невероятной силой духа и безоглядной ненавистью к

немцам. У каждого были убиты любимые, друзья, соотечественники

- и вопрос выбора для них не имел смысла. Они дрались, пока не

умирали. Ни один человек не поделился с Газдановым

соображениями о послевоенной судьбе. Эти советские люди, не

знавшие языков, не имевшие манер и вкусов, легко находили

единомышленников, радостно работали вместе с поляками, сербами,

французами, буднично отзываясь о ежечасном нечеловеческом

героизме, который они полагали естественным. Газданов написал о

них просто - и получилась блестящая книга, прочитанная везде -

кроме родины этих смельчаков.

   Волна послевоенных возвратных настроений его минула: во

Франции популярность коммунистов позволяла рассмотреть

особенности идеологии, хотя, разумеется, в изящном,

адаптированном и подарочном варианте.

   В те же годы он закончил свои романы "Призрак Александра

Вольфа" и "Возвращение Будды", переведенные на многие языки, но

не отменившие проблему заработка. Еще восемь лет Газданов крутил

баранку такси.

   В 53 году он стал парижским корреспондентом радио "Свобода", а

с 67 возглавил его русскую службу.

   Одновременно он писал легкие, несколько детективные, без

надрывной русской рефлексии романы, в которых если и

встречались его соотечественники, то выступали вполне

нормальными европейцами.

   Только так русский мог убежать от страшной петли, которую

набросили на шею великие душеведы, не могшие молчать при

жизни, тянувшиеся задушить живое из своего, хочется надеяться,

невеселого посмертья. Газданов и Генри Миллер описывали

примерно одно, есть совпадения вплоть до местностей и персонажей,

только тот спел радостную песнь, а другой выдал сухой репортаж, от

которого впору прийти и удавиться.

   Почти целая жизнь ушла на то, чтобы вернуться к началу - к

восторженному удивлению перед жизнью, которым пропитан "Вечет

у Клэр".

   Газданов в прозе оставался непредсказуем. Его мистификации

пугали: он дотошно и верно описывал страны, в которых не бывал,

мог вывести известного министра в качестве любовника некой дамы

сердца, к которой мчится через всю страну, чтобы взглянуть на нее

перед смертью. Русский морализм негаданно взыграл - и рассказ

оканчивается тошнотворной исповедью кухарки, которая за рюмкой

выбалтывает, что Дульсинея всю жизнь лгала и изменяла...

   Газданов любил и умел рассказывать. Те немногие, которые не

опасались его язвительного ума, могли присутствовать при странных

спектаклях, во время которых все участники погружались с полным

доверием в абсолютный вымысел.

   К старости он как бы стал оттаивать, поддерживал дружбу, держал

менее резкий тон, находил некий изысканный вкус в

рафинированной эмигрантской обстановке.

   Он умер накануне своего 68-го дня рождения в 1971 году в

Мюнхене, прах его предан земле на русском кладбище Сен-

Женевьев-де-Буа под Парижем, где упокоилась вся русская

эмиграция, которая сохранила, как умела, Россию в своем сердце.

Маленькая русская Мекка, куда в дождь и слякоть забредают

поклониться звучным и беззвестным именам.

   В одном рассказе описан бродяга, который в благотворительном

пункте просит пиджак. Его спрашивают, почему другого чего не

хочет. Выясняется, что все другое пропьет. Говорит на безупречном

французском - с детства говорил, родом из Твери, живет подаянием,

иногда попадается в тюрьму, всякий раз заключение увеличивается.

И вот, опять попался. Следователь, заинтригованный, стал

расспрашивать. А нищий ему и говорит: один работает в

комиссариате, другой побирается, но оба-то идут к одной цели - к

смерти, как бы различно ни воспринимать антураж, дорога одна, и

ничто не отменяет ее, так что он не боится ни тюрьмы, ни высылки.

   Через три дня бродягу вызывают, и сияющий следователь

протягивает ему документ, в котором написано в графе "род

занятий" - "кочевник". Придумал выход, мол, теперь можно

передвигаться легально.



   У иных Газданов отмечал походку. У других пленял маршрут.