Надя Кеворкова

             ЧИСТЕНЬКИХ ВСЯКИЙ ПОЛЮБИТ,

            или апология нового русского.

   

      Когда мы ищем работу, мы пишем о себе, кто мы 

такие. Иногда нас об этом спрашивают - ненавязчиво при 

знакомстве, навязчиво в участке. Мы можем сказать о 

себе: я интеллигент, интеллектуал, гений, рабочий, доцент, 

крестьянин, инженер, специалист, лаборант, диллер, 

токарь. Нет никого, кто сказал бы о себе, что он новый 

русский. От солнцевской братвы - да, из афганцев - да, 

люберецкий - да, новый русский - нет. Новых русских 

придумали, как когда-то придумали эксплуататоров, 

"бывших", "вождей". Можно писать "вождям", но нельзя 

так подписаться. Можно платить нищенскую зарплату за 

ненормированный труд, но неоправданно полагать себя 

эксплуататором. Можно плакать в колымском бараке, но 

не откликаться на "бывшего".

      Западное сознание тормозится на слове богатство, 

только восточный человек может подать себя 

подобающим образом, если он знатен. Русский, похоже, 

вообще воспринимает только то, чем обладает другой. Со 

всеми вытекающими последствиями.

      Вот сидит грустный мальчик. Ему тоскливо на втором 

этаже родительской квартиры. И очень надоела няня, 

гувернантка, учитель рисования, спортивный зал за 

дверью, но вдруг звонок - и по красного дерева лестнице 

бежит соседская девочка:"Ваня, Ваня, ты знаешь, кто 

такие новые русские?" Няня мнется, гувернантка жмется, 

учитель бледнеет, Ваня звонит папе, и что отвечает ему 

папа?

      Одна такая девочка прибежала лет десять назад к 

своему папе-отказнику и рассказала, что, оказывается, есть 

такие удивительные люди - сионисты. И ее папа, поправив 

кепу, что-то долго мямлил про то, где следует встречать 

Новый год.

      Если сами люди не называют себя так, как их называют 

другие, значит на лицо несоответствие. Киллер не 

стыдится своей профессии, пока жив или пока не 

раскаялся. Убивец по прозвищу Опта много крови пролил, 

вдруг - бац! - совесть. Пошел и основал пустыньку. 

Оптиной называется. Но это опять, к слову пришлось. Кто 

они, таинственные и загадочные, дружно ненавидимые 

теми, чьи доходы таковы, что заставляют маниакально 

грезить о брежневских временах?

      Сказать, откуда они взялись - не сказать ничего. Как-то 

раз, на обломках социализма Кристина Орбакайте в 

случайном интервью поведала, что, вот, есть теперь и 

новые русские, они, то бишь, сама Кристина и ее друзья 

пьют-гуляют по ночным заведениям, предаются 

богемному образу жизни, мотаются между Парижем и 

Лазурным берегом, одеваются у известных модельеров. Но 

словцо за богемой не закрепилось, а странными путями 

перешло к совершенно иному страту. Почему?

      Новые русские очень часто не новы, то есть не юны. 

Они, с чьей-то предвзятой точки зрения, могут быть не 

стопроцентными русаками, кажутся порченными евреями, 

татарами, грузинами - порченными, потому что связывают 

свои дела с буднями не ЭТОЙ, но НАШЕЙ страны. Не 

бледнеют при употреблении местоимения "МЫ", не 

отягощены семантическими ассоциациями с прозой 

Замятина, хотя некоторые знают, о чем речь, и не 

соблюдают натужной корректности, называя "россиян" 

русскими. Наша страна для них не синоним утраченного 

рая, но и не средоточие мрака и дебилизма, прорастающее 

со страниц журнала с аналогичным названием.

      Новые русские уже перестали быть отморозками, не 

прельстились двоедушием и умничаньем интеллигента, с 

интересом, но не алчно рассматривают власть - как 

меньшее зло.

      Этот тип наших современников не дается кино, совсем 

не дается телевидению, ускользает от прозаиков, 

вываливается из поэтического текста, туда даже не попав. 

Разве что гениальный Пелевин сочинил, угадал некоторые 

черты. Это простодушные люди. Хитрые, умные, 

коварные, жестокие в том, что касается их 

профессиональных дел. Абсолютно доверчивые в том, что 

они полагают сферой чужих профессий.

      Только анекдот одолел нового русского. Анекдот не 

врет. Анекдот так тщательно шлифуется молвой, что в нем 

невозможно "да" подменить "нет". Поэтому натужно 

выглядят анекдоты в книжке - умирают. Поэтому легко 

отличить анекдот-"новодел", авторский анекдот от 

перетертого множеством хохочущих собеседников. И в 

этих русских прибаутках новый русский выглядит 

отлично. Народ пялится на него весело и без страха. Как 

на Сталина - издалека.

      Молодому отцу сообщают, что у него родился 

мальчик, три-пятьсот... "Без проблем!" и достает кошелек, 

отсчитывая три с половиной тысячи зеленых.

      И не печалится за чаем на кухне о 

коррумпированности врачей.

      Новый русский редко высказывается. Не пишет. Не 

любит интервью. Очень не любит разговаривать с 

интеллигентом, который улыбается, говорит нечто, 

похожее на оскорбление, но скользко и обтекаемо - 

хочется двинуть, а вроде не за что. И вечная фига в 

кармане - с точки зрения нормального нового русского 

сознания - вещь, абсолютно лишенная смысла.

      Новый русский не умничает. Даже если он очень 

русский, он не станет трепаться про то, что Красная 

площадь была храмом под открытым небом. Он в 

коллекции приятеля видал открытки с балаганами и 

торговыми лавками, стоявшими вокруг памятника 

спасителям отечества. Он не имеет собственного взгляда 

на архитектурное решение того или иного уголка, но с 

удовольствием углубится в подсчеты, прикинет, сколько 

наворовали, когда покроются убытки, чья крыша. Если ты 

совсем из другого мира, он поймет в три секунды, чем 

тебя потчевать: завалить тебя страшилками, уморить тебя 

веселой бытовухой, мрачно сознаться, сколько на его 

нежных или мозолистых руках слез и крови, своей, чужой. 

Если ты пришел просить денег, он может дать сразу, 

может не дать никогда - и бессмысленно читать мудреные 

западные книжки про то, как следует просить. Эти 

пособия не имеют ключа к русскому человеку. А новый 

русский отличается от западных аналогов, как 

бесшабашный Буратино от скушнейшего Пиноккио.

      Тебя, с твоими глупостями другого мира, он 

послушает. И забудет через минуту, потому что старые 

русские бросятся в рассыпную, когда он остановится перед 

пешеходной зеброй, чтобы уступить им дорогу.

      Новые русские  - народец оптимистичный. Им 

невдомек, что от безделья можно напридумать 

благоглупости о жизни навязанной или о жизни-подвиге. 

Им страшно нравится жить, крутить колесо сансары, 

вращать его двадцать четыре часа в сутки, соревноваться, 

кто лучше крутит баранку. Они азартно живут и, 

счастливцы, умирают от пули чаще, чем от усталости.

      Новые русские приходят в Церковь к вящему ужасу 

интеллигентов. Приходят не от скудости и скуки - от 

переизбытка - не денег, от переизбытка жизни.

       Из всего, чему здесь учат, они усваивают прежде всего 

простейшее - вера без дел мертва. И делают. Дают. 

Присылают рабочих. Отгружают кирпичи, белила, доски. 

Они не интересуются прошлым священника, его 

образованием, его политическими симпатиями. 

Священник - авторитет, без лишних нервических метаний.

       Они трудно стоят, трудно крестятся, трудно хрипят 

свои грехи, они последними узнают про раскаявшегося 

разбойника - и им никто не подсказывает.

      Новые русские люди приходят в Церковь проще, чем 

интеллигенты. Их привлекает красота формы, древность и 

устойчивость, способность Церкви выживать. У них во 

многом детская вера, то есть не от информированности, а 

от силы впечатления. Интеллектуал ищет и никогда не 

обретает покоя, новый русский, раз встреча состоялась, 

углубляет и налаживает контакт - с Богом. Умник 

торгуется: если Бог есть, то... Новый умник зарубил 

крепко: все можно потерять, а Бог останется. 

Разорившиеся банкиры последний неприкосновенный 

запас тратят на храм и на нищих. Пострелянные и 

заштопанные, они знают, что их бандиты заработают на 

то, чтобы к ним привозили священника, благочестивую 

старушку, сиделку, которые ответят на последние главные 

вопросы. Это не "за что?", но "помяни меня..."

      Семнадцатилетние отморозки к 25 годам начинают 

ощущать физическую потребность почвы под ногами. Они 

предельно наглядно убедились в зыбкости мирских 

приспособлений, в тесности объятий земных искушений. 

Среди них мало кто страдает рефлексией, они рублены 

монолитно - и в соответствии со своей природой тянутся к 

глобальным явлениям. Вера и Церковь открывают им 

тайну и силу Любви - от которой они не отступаются ни в 

радости, ни в горе.

      Начитанные моралисты ждут от церкви осуждения 

богатства, богатых, хихикают над слухами о подаренных 

колоколах с надписью "от ... братков", демонстративно 

выходят из храмов, когда настоятель при всем народе 

благодарит розовощекого мецената, косятся на слишком 

дорогую свечу в руке соседа, имеют мнение, как было бы 

правильнее употребить деньги, на которые строится храм 

Христа Спасителя. 

      Моральное меньшинство ждет Савонаролы, который, к 

счастью, в народной традиции представлен слабо: ну, 

Аввакум, чей пафос вырос из зависти к другу - патриарху, 

ну, архимандрит Фотий, обрушившийся на старого 

благодетеля обер-прокурора Голицына.

      Новые русские хотят строить, не разрушать. 

      Красные черти зависти, которых тщится раздразнить и 

выпустить на простор фюрер национал-большевистской 

партии, обречены и дохнут на свету. Он шепчет им в 

бункере: новая буржуазия, взорвем ее на воздух, с чадами 

и домочадцами, с отпрысками и евроремонтом. И вот 

левый террорист вылезает, чтобы примериться - и видит, 

вместо таинственного кровопийцы, Кольку из 

Красногорска, с ежиком и дребезжащим телефоном, 

Кольку, партнера по дракам и футболу, Кольку, который 

уже узнал его и орет на всю улицу знакомые и понятные 

им двоим слова.

      Гад, капиталист, вражина будет хвастать, врать про 

жену, которая сидит Белоснежкой в хрустальном дворце, и 

что сегодня - три месяца как женился, что женился от 

удивления. Поехали отдохнуть, девочек прихватили, 

покатались, затормозили у кабака, а она говорит - 

останови у метро, швыряет бабки и к телефону не 

подходит. Влюбился, понимаешь. Слышь, год прошел, 

диплом писала. Теперь работать хочет. В детском доме.

      Домой не позовет. Возьмет на дачу охранником. А 

может, пивка - и разбежались. Или вовсе никакого 

разговора не было. 

      Но террор отменяется - айда в кино, и не забудем, как в 

оны годы бедняки своих удачливых соседей 

раскулачивали. И как потом садились за колоски. Не 

забудем, что великая эпоха была...

      Хочется надеяться, домоустроительные тенденции 

новых русских окажутся более успешными, чем вековое 

разрушение "новых людей" Чернышевского, 

привидевшихся в горячечных снах Веры Павловны (между 

прочим, тоже дело развернула, что твоя нэпманша).

      Герой анекдота ( поймал рыбку:"Чего тебе надобно, 

золотая рыбка?") устной традицией наделен спасительной 

нищетой духа. От такого не услышишь, в отличие от 

расторопного журналиста, ни про алчность церковников ( 

он видал алчность), ни про изобилие стукачей и 

продавшихся в рясах ( он видал предателей), ни про 

тайные военизированные формирования у патриархии ( в 

горячке он и мертвых с косами видал, но зашился). Герой 

анекдота не отложит в сторону задачку с верблюдом и 

угольным ушком - и как он станет ее решать, увидят его 

дети.

      А пока он приходит на раут, им оплаченный, в 

окружении охранников, зрит властителей дум, слышит их 

речи и, пробасив "О Господи!", бежит стремглав прочь, 

единственный, кто взмолился... И удваивает, утраивает 

пожертвование в кассу деревенского прихода, где 

переминается с ноги на ногу его родня.

      Новый русский - явление корневое. Не пена 

постсоветского времени, как очень многие желали бы 

думать. Это здоровая часть народа, которую гноили 

семьдесят лет, сомнительным пойлом поили, липкими 

пальцами перебирали. Схлынуло - и люди распрямились. 

Чем меньше они играли в советские поддавки, тем 

качественнее их нынешнее самоощущение.

      Многие деловые люди имели смешную биографию в 

советские времена. Иные сидели, иные осуществляли 

планы, рано или поздно приводившие человека в 

столкновение с идиотизмом системы и ее законов. 

Деятельный и веселый человек задыхался в абсурде 

повседневной охоты за колбасой, в пределах 

малолитражной кухни пополам с тещей, в волнах 

осторожной лжи. 

      Однажды в провинции мы с друзьями попали в гости к 

хозяину подпольной фабрики. Ничто не объединяло этого 

обаятельного человека с миллионером Корейко, ни в 

малейшей степени он не походил на нервного стяжателя 

из фильма "Берегись автомобиля". Седой красавец с 

обширными познаниями, интересом к жизни, 

вальяжностью и барственной повадкой. В его доме 

имелась столовая, вмещавшая человек 25( не раз в году, а 

еженедельно) интерьеры были выдержаны в стиле модерн, 

библиотека размещалась в дубовых шкафах,- сын-

музыкант и сын-художник - у обоих неприятности с ГБ. 

Он не драпировался в рванье, выходя на улицу. Он водил 

нас к приятелю, державшему кафе. С ним ласково 

здоровались прохожие и радостно приветствовали 

завсегдатаи заведений. Все это было страшной мафией, с 

которой боролись мужественные стражи 

соцсобственности.

      Дети заставили его уехать в первые перестроечные 

годы.

      Не будем лукавить. Книги и прочие духовности не 

переполняют жизнь деловых людей. Им едва хватает 

времени на саму жизнь, чтобы еще читать всякие 

благоглупости о чужой. И положа руку на сердце, пора 

признаться, что неизмеримо приятнее перекинуться парой 

слов с человеком, который в свободные две недели рулит 

куда глаза глядят на новенькой "феррари" или болтается 

под парусом или пилит камень для своего замка в глуши, 

чем выслушивать долгие, надрывные монологи о 

ценностях глубинных откровений какого-нибудь 

несомненного классика.

      Но ведь есть такие, что читают, знают, покупают 

специально дополнительные квартирки, чтобы книжки, 

картинки и прочую культурку грамотно расположить. И, 

по старинному анекдоту, в библиотеку - листать страницы.

      Они сами и их потомство иначе смотрят на историю, 

иначе читают. Они воспринимают славные дела. Им щит 

на вратах Царьграда внятнее размышлений о мнимой 

болезни Ивана Грозного, Фамусов предпочтительнее 

рефлексирующего Чацкого, Чичиков противен мелкой 

игрой. Трагедию отчалившего носа они предпочтут 

разобрать на уроке сексологии или общей безопасности 

жизни. 

      Мятущимся комментаторам и критикам больше не 

удастся заманить новое русское поколение в сети 

обворожительной лжи. Если им случится полюбить 

Пушкина, Есенина, Лескова или Бунина, то не за 

зеркальность, а за созвучность.

   

      Им жизнь кажется отличной штукой - чуть-чуть хуже 

рая.

      Новые русские когда-то жили в Новгороде. И во 

Пскове. Приглашали князей. Прогоняли князей. Кричали 

на вечевых площадях. Нанимали крикунов. Что учинил 

Игорь? Типичный рекет. Что сделала вдова? Наказала и 

прекратила беспредел. Новый русский из Твери ходил за 

три моря и писал мемуар. Новые русские строили соляные 

заводы - и рядом - громадные храмы. С Ермаком ходили в 

Сибирь, писали письмо турецкому султану 

(поинтересуйтесь содержанием - типичный наезд). А 

утопление персидской княжны? Новый русский царь 

создал новую русскую армию и флот, при нем новым 

русским вообще была дорога, как и при настоящих новых 

русских царицах - Елизавете да Екатерине Второй. Новые 

русские из крепостной неволи выкупались, удивляя хозяев 

фабриками и мастерскими. Землю барскую скупали, 

вишневые сады рубили.

      И вот они вернулись. С чем придется смириться 

советским людям, которые хотят называться красивым 

именем "старые русские", таковыми не являясь.