Надя Кеворкова.

                РАДОСТЬ.

   

      Мир знавал эпохи стабильности. Или со временем 

смятение и хаос сглаживались, и утекшая реальность 

начинала казаться таковой. Внутри одной жизни вереница 

событий чаще выглядит клубком случайностей, если 

жизнь выглядит вообще, а не является плавным 

сползанием в небытие.

      Как значимы границы! Как непреодолимы они 

казались в двадцатом столетии, как иллюзорны они были в 

двенадцатом, когда человек мог выйти из дома, услышать 

призыв, прозвучавший на площади, с неба или в сердце, и 

двинуть в направлении голоса, с котомкой за плечом, без 

планов, надежд на возвращение, долгих прощаний и 

размышлений о месте на кладбище. 

      Наш век сузил расстояния, усложнил перемещения, 

обставив всякое бюрократическими препонами, 

гарантиями, страховками. Человек бунтует. До поры он 

соглашается на предложенный сценарий, но рано или 

поздно, в том рождении или в следующем, в снах или 

видениях - он бунтует.

      Ермолай Алексеевич Бессерменов. Ничто в его судьбе 

не предвещало эскапад, и жизнь готова была баюкать, 

баловать и радовать, как она поступает с милыми и 

нежными мальчиками. Он родился в Тобольске в 1888 

году в семье преуспевающего промышленника, рос 

любимым долгожданным сыном - старший Георгий умер, 

три девочки, появившиеся на свет друг за другом и 

наконец он, наследник и надежда рода. Дети рисовали, 

музицировали, рифмовали, купались в празднике 

провинциальной жизни. Ермолай в пять лет прочитал 

житие св. Георгия и захотел все знать о драконах. 

Привычное обьяснение не удовлетворяло, сказки не 

вмещали образа, выписанные заграничные журналы с 

динозаврами казались грубой подделкой. В десять лет ему 

рассказали - проговорилась няня - о жутких 

обстоятельствах гибели брата, тот сгорел в их деревенском 

доме, в который попала молния.

      В 1905 юноша уехал в Москву учиться на юридическом 

факультете, спустя год перевелся на восточный.

      Он слал домой письма, которые все меньше отражали 

реальность,- ни политические волнения, ни Манифест, ни 

Дума не трогали его ума, газеты и партийная возня 

казались ему абстракцией. Он хорошо копировал 

персидские миниатюры, год посещал иконописную 

мастерскую, познакомился с мамонтовским кружком, где 

его хвалили за успехи живописные и зевали, почитывая 

странные прозаические опыты, отдававшие 

Мережковским и китайщиной. Письма он подписывал 

иероглифом Радости.

      Его видели с барышнями, он умел веселить и 

рассказывать уморительные истории, но барышни 

менялись, иногда с легким оттенком истерики, пока он не 

попал в известный московский дом, хозяйка которого 

была праправнучкой шанхайского мандарина, выдавшего 

дочь за кузена московского генерал-губернатора Еропкина 

еще в екатерининские времена. Волна иссиня черных 

волос, обрушившаяся в вихре карнавала, подведенные 

глаза в разрезе маски, долгие рукава бесчисленных 

кимоно, жужжание услужливых знакомых о внезапном 

помешательстве ее мужа, известного театрального 

художника - оформлял декорации к балету, рабочие 

устанавливали задник, он бросился к ним в припадке 

немотивированного гнева, размахивая тростью, оступился 

и виском упал на пюпитр в оркестровой яме. Мужа звали 

Жорж, балет по мотивам средневековых китайских сказок 

танцевался на фоне дворца, охраняемого драконом.

      Знакомые с удивлением наблюдали экстравагантную 

пару и шутили, что в угоду китаезе русский купчик сузил 

глаза и щурится, отращивая третье веко, в надежде на 

третий глаз. Молва отпустила им на роман три месяца. Но 

люди ошиблись.

      Ермолай закончил курс, они уехали в Шанхай, два раза 

приезжали в Лондон, недели две скучали в Париже, в 

январе 1917 года появились в Москве и отбыли в Пекин, 

где Мо Ли, как его прозвали, ожидала дипломатическая 

служба.

      Год они провели в безоблачном состоянии, не заметив 

перемен в России. Он закончил книгу - зыбкое равновесие 

ее историй, его комментариев, сюжетов и фантазий. 

      В эпилоге он сжато и сухо описал все глобальные 

события двадцатого века, как дела решенные и скушные, 

видимые и очевидные, заметив, что "действительно 

реальные вещи не откладываются в исторической памяти, 

их как бы нет". Книгу издали в Китае и она имела успех, 

отклики, была переведена; по ней 10 лет спустя сняли 

фильм. 

      Эпилог издали дважды, уже в русском Харбине, 

анонимно и пиратски, потому что он отказался приехать и 

разговаривать с издателями. Рассуждения о драконах 

изъяли как мало интересные в контексте русской 

эмиграции.

      К 1920 году никакая служба не связывала их более с 

Россией. Ее родственники подарили им дом около 

Нанкина. Он расчистил сад и принялся сажать деревья. 

Иногда им присылали какие-то вести. Так, они запоздало 

узнали о русской экспедиции в Тибет, собрались ехать 

навстречу, но заблудились. Старик-крестьянин, 

приютивший их, на прощанье сказал ему: "Возвращайся, 

тебя ждут".

      Разумеется, дом был пуст - они втайне истолковали 

слова как надежду, что появятся какие-то друзья, близкие, 

но вместо встреч пришлось снова браться за сад.

      Весной 1922 года молочник нашел их вещи - корзинку, 

тетрадь, краски под деревьями, между которыми был 

натянут кусок ткани, с выгоревшим контуром. Сожженная 

часть напоминала хвостатое чудовище. Рядом лежала 

железная палка с оплавленным концом.

      Во время второй мировой войны китайский летчик из 

местных пролетал над пригородами. Он заметил, что 

верхушки заброшенного сада образуют некую 

причудливую связность: он присмотрелся. Деревья 

выстраивались в иероглиф, который обозначал Радость.