Новодворский Андрей Осипович, псевдоним - Осипович. Родился
в 1853 году в Липовецком уезде Киевской губернии. Умер в 1882
году в Ницце.
Талантливый беллетрист, один из авторов этой статьи. Его
литературное наследие компактно и невелико. Известен он прежде
всего как автор весьма оригинальной по форме и содержанию
повести "Ни пава, ни ворона". Именно в контексте этой
литературной работы нас привлекают его мировоззренческие
позиции. Дневниковые записи Новодворского опубликованы
частично. Все они вызывают большое сомнение исследователей его
творчества. Воспоминания о нем тоже весьма противоречивы.
Подлинны лишь его произведения и факты его рождения. Тайну его
смерти знают немногие. Говорят, что он и не умер в буквальном
смысле. Он впал в оцепенение, из которого так и не очнулся. И
ходили слухи, что в последние дни он научился настолько
задерживать дыхание, что долгие годы можно было слышать из-под
земли биение его сердца частотою, равной одному удару в год.
"Не похож ли я на кругосветного путешественника, отлучившегося
в самом начале своего пути за водою и завязшего в болоте?.. Сколько
вопросов, не поддающихся анализу и уяснению. Они превращаются в
темную тучу, которая то осветится молнией блеском сознания, то
вдруг станет еще темнее, чтобы через минуту осветиться и
вспыхнуть в другом месте", - пишет Новодворский в одном из
рассказов.
Родился он в обнищавшей до нитки шляхетской семье. Отец его
имел дворянский титул и служил смотрителем провиантского
магазина. Утро отца начиналось ночью, днем он заставлял двух
своих дочерей и жену собирать по базарам крохи и возвращаться в
дом каждый раз другой дорогой, чтобы обмануть соседей.
Маленького сына он не замечал, и Андрей привязывал свою
большую голову к подолу матери, и та волочила его за собой. Отец
никогда не засыпал надолго. По другой версии - он никогда и не
пробуждался с тех пор, как разорился.
Так или иначе память его была вывернута наизнанку. Жил он тем,
что видел и что брал в руку. Отчаяние настолько заострило его нос,
что при чтении продуктовых списков он расписывался им за
городского старосту.
Мать учила детей грамоте, польским и русским песням. На двух
дочек она смотрела с надеждой, вплетая им в косы ленты с
молитвами о чуде. Сына жалела и боялась, что он никогда не
оторвется от ее пустой груди. Семья была бедна настолько, что за
завтраком дети поедали "Отче наш", запивали дождевой водой,
сплевывая когтистые согласные звуки.
Было начало шестидесятых годов. Кочевые стада народников
рассеивались на юг России. Были среди них композиторы,
художники, учителя и даже артисты. Все они были носителями
гражданских идей, имели по нескольку имен и недружелюбно
отзывались о священниках. Некоторые хромали на обе ноги,
стучались разбитыми пальцами в бедняцкие окна и, склоняясь над
люльками, пели младенцам гимны на непонятных языках. Уходили
они через несколько дней, подлечив копыта для новых странствий.
Исчезали они рано утром. Чаще просачивались в трубы, а их
чахоточные запахи невозможно было ни выветрить, ни прокурить.
Предположительно летом 1865 года в доме Новодворских
остановился гость из Петербурга. Студент-географ, по фамилии
Преображенский. Он был худой, громко и жутко смеялся, с
твердыми скулами и длинными волосами. С чемоданом на ремне он
пробирался в Краков, а после в Румынию. Два дня он созывал в уезде
польский съезд. Но забитые и угнетаемые даже друг другом, поляки
зарывались в подпол и кричали оттуда имена своих соседей. Старик
Новодворский был рад хоть сатане, так как потерял страх перед
жизнью. На третий день студент стал быстро прощаться. Ночью мать
привязала дочерей косами к кровати и закрыла на засов.
Преображенский дал Осипу несколько монет, и старик выкатил
тарантас на дорогу, ведущую в Киев. Студент посоветовал тому
выучить кривоголового сына по новым книгам, которые он оставляет
по ненадобности, потому что знает их наизусть. А прощаясь с
Андреем, хрипло рассмеялся:
- Жизнь твоя что во мраке, что на свету! Не держись своего
происхождения, а ежели не сможешь прожить без имени, поезжай
туда, откуда я бегу, - в Петербург. Там недорого ты купишь
половину чьей-нибудь души. В этом городе не поют от счастья, но
зато умеют страшно смеяться:
И действительно, мальчик скоро и жадно начал учиться. Он
окончил Немировскую гимназию. Слушал лекции в университете св.
Владимира в Киеве. В 1866 году умирает его отец. С тринадцати лет
он уже дает уроки, чем поддерживает свою семью. Репетиторство
практически до конца жизни стало его основным заработком.
Как-то ночью он пробудился от двухдневной лихорадки и увидел
на столе несколько исписанных мелким почерком листов бумаги.
Ему было четырнадцать лет. Тогда он задумался и обнаружил, что
писательство - способ убежать и скрыться от действительности. Оно
станет его норой. Его убежищем. Его спасением от страха
собственного бремени.
Скоро он выпрямился. Юношеское здоровье и привычка оставаться
равнодушным к усталости позволили ему добраться до цели всего за
пять лет, длиною в одну польскую песню, которую он, пропев, и
забыл. Он совсем разучился чувствовать домашнее тепло. Он стал
ближе к отцу, которого несколько раз в раздумьях перезахоронил. Он
наблюдал за собой, следил за собой и разговаривал со своим
одиночеством. Репетиторство он считал своим крестом. Распутица,
воровские ночлежки, жалобы и побои, унижения во время уроков.
Поначалу он плакал. Запах прокисших щей, в которые он опускал
лицо, чтобы задохнуться до конца жизни, оставался на зубах. Тогда
он даже боялся, что редкая улыбка задержится на его лице. Но
тяготило его другое. То, что он писал, невозможно было запомнить.
Тогда он вынимал из сапога свернутые в трубочку имена,
перечитывал их биографии и просил у них указать ему путь хоть в
преисподнюю. Это были не писатели, не прототипы, а их персонажи.
Демон и Печорин, Гамлет, Карл Моор, Базаров, Рудин... Таким
образом, характер его мыслей и чувств, совершенно естественно
соответствовал развенчанной разночинской идее. А именно тому
стоянию на распутье, которое испытывал каждый, кто в детстве не
откусил от пирога благополучия.
Как-то утром он в отчаянии сидел за столом, глядя на дно
чернильницы, и думал о том, что наши души костлявы, а помыслы
грубы. Это был постоялый двор, который обдувался злым
декабрьским ветром. Воробьи, замерзая, падали на лед, оставляя в
небе предсмертный свист. Он начал просить у ветра, чтобы тот дал
ему взамен покоя что-то. Вдруг он почувствовал, как новая,
незнакомая тишина вползла в его комнату. Рядом дышал еще кто-то.
Андрей заметил, что в молчании его совсем не было согласных букв.
Не произнеся ни звука, они спели на два голоса протяжную песню, а
потом тишина, екнув, разбилась. Когда же он протянул руку к двери
- дверь захлопнулась за его спиной.
Больше он уже не помышлял о возвращении. Он сидел в поезде,
приближающемся к Петербургу, и думал о том, что объяснит
объяснимое и еще о тех, кто рад участи стремительно падать,
оттолкнувшись босыми ногами от кусачего шершавого пола. Одни
при этом падении испытывают трепет и восторг, другие находят
своеобразную выгоду и расчет. Но не каждый, молящийся о чуде,
услышит, кто ему ответит и на чьем языке.
В чемодане у Андрея Новодворского покоилась рукопись. Повесть
под названием "Ни пава, ни ворона". Он предчувствовал недоумение
от подобного названия, но ничего поделать уже не мог. Как и не мог
не задействовать в повести имена знакомых персонажей, с которыми
уже породнился. Так в повести (кроме него самого) будут жить его
новые родственники. Дед - лермонтовский Демон, братья - Рудин и
Базаров, отец - Печорин. Собеседники - Тургенев и Соломин из
"Нови". Дядя - Онегин и его отпрыск - Обломов. А сам - носить
фамилию Преображенский в память о студенте-географе,
преобразившем его путь.
В 1877 году его повесть напечатали "Отечественные записки",
руководимые Салтыковым-Щедриным. Автору было двадцать
четыре года. В одночасье он стал знаменитым - его цитировала
молодежь, его искали по городу, чтобы прокричать ему славу.
"Ни пава, ни ворона" - название общее, такое же, например, как
бабочка, лошадь. А пород их много, как и пав. Пава - предел
движения для ни павы, ни вороны. Что такое Белинский как тип? Это
- алчущая правды, вечно страдающая ни пава, ни ворона: Он
родился между воронами, родился впечатлительным, сердечным,
добрым и сразу стал чувствовать себя неладно. Он задыхается, ищет
воздуха. А там, у подножия божества, расположились павы:
Неотъемлемая особенность его характера - неудовлетворенность и
стремление к идеалу. Ни вороны, ни павы ничего этого не
испытывают. У первых ничего подобного не зарождалось в голове, а
вторые успокоились на лоне какой-нибудь, до того широкой идеи,
или на таком огромном запасе сил, что перед нею все сомнения,
терзания - ноль! Белинский энергично рвется к богине, что, наконец,
может достать до нее рукой, и с восторгом смотрит вниз на
громадный вороний мир, копошащийся там жалко. Но тут
оказывается, что павой ему никогда не бывать не потому что его
общипали, а просто потому, что в нем самом много вороньего. Вот и
начинает чудить Белинский. Он протягивает руку вниз, зовет ворон,
несмотря на то, что павам это нежелательно... Когда все потуги ни к
чему не приводят, он, больной, измученный, проклинает божество и
ворон и сам умирает".
Новодворский таким образом создал свой и себе подобный тип.
Упал, разбившись. Затем костлявой рукою собрал свои глиняные
осколки с петербургской мостовой и слепился заново, склеив швы
слюной, перемешанной с тифозным северным ветром.
Сам город, мосты, люди, лица, женщины, ненависть, болезни его
уже не удивляли. Теперь он мог снимать комнату и ежедневно
обедать. Он не стремился заводить друзей. Его лицо, как
рассказывают, трудно было запомнить. У него всегда было
несколько выражений. Оно могло быть зеленым, болотного цвета,
иногда правая половина лица чернела и закрывала левую. Его
внешне принимали за другого, хотя кто-то заметил: именно тогда в
нем стали жить чьи-то чужие тени. Казалось, что его душа,
разрастаясь, вселяла уже не только поколение, но и времена. После
нашумевшей повести ему удались еще несколько литературных
работ. Его уже прочно окрестили "ни павой, ни вороной". Ему даже
отвели своеобразную литературную нишу, называя его творчество
связующим звеном между литературой тенденциозной и литературой
сомневающейся. В нем видели предшественника
"восьмидесятников". Он уже выступает как публицист. Его печатает
"Слово", не забывают "Отечественные записки", "Новое обозрение".
Но удачливый беллетрист, кающийся дворянин, глашатай и идеолог
молодежи двадцатисемилетний Андрей Новодворский,
подписывающийся под псевдонимом Осипович, все острее ощущал
себя сыном обедневшего шляхтича.
С 1878 по 1880 г. он сильно болел, но молодое здоровье смогло
переболеть тиф. По утрам, когда он спускался по лестнице и город
еще спал, он наступал одной ногой на север, прижимая свое
воодушевление перед жизнью, другой - на запад, что приносил с
канала чумной запах пессимизма, и подолгу думал о том, что уже
скоро будет забыт, и искал себе новое имя.
Зимой у него обнаружились первые признаки туберкулеза. Теперь
он был спокоен за свое будущее. Раздражало лишь время, в котором
никак не отразится его бесконечный разговор с другими, уже новыми
персонажами, которых он повстречал в галлюцинациях, души
которых так же, как и его, были когтисты и искривлены болезнями:
так сегодня он был упрям и снова кичился своим происхождением.
Фридрих Ницше, Герберт Маркузе и он сидели за столом и играли в
кости, проносясь над ущельями Вселенной. Перед Новодворским
стояла голубая тарелочка с двойным дном, по которой скользил
кусочек льда, выписывая новые имена "ни пав, ни ворон".
Салтыков-Щедрин помог ему собрать денег для поездки на
лечение. Литературный фонд также выделил средства, и
Новодворский был отправлен в Ниццу. Там в начале апреля в
возрасте двадцати девяти лет он умер. Как и предполагалось, в
голоде и одиночестве. Но, по свидетельству некоей госпожи, смерть
его была похожа на глубокий сон, который обычно сваливает с ног
путешественника на краю дороги. Он был неподвижен, а стоило
приложить к лицу зеркало - можно было увидеть, как изредка его
губы подрагивали, словно он пел протяжную, бессловесную песню.
С.КРЮКОВ
|
