А.Полонский

          ВЕРТИКАЛЬ И ГОРИЗОНТАЛЬ КУЛЬТУРЫ.



   Cредневековое оккультное предание гласит, что современное

человечество- всего лишь осколки созданного Богом единого Адама.

Мы давно утратили подобное видение, и если даже способны

почувствовать единство на уровне семьи, профессии, нации, то

"планетарное мышление" все равно остается абстракцией. Между тем

всех людей объединяет отнюдь не только биологический вид. Общая

участь, заложниками которой становится каждый, рожденный во

времени, определяет самые существенные, яркие черты мировой

культуры. У нас просто отсутствует взгляд извне, с точки зрения

дельфинов, чтобы по достоинству оценить особенности людей.

   Общечеловеческая культура- фундаментальная общность, в ней

неизбежно переживаются экзистенциальная ситуация, темы смерти и

посмертия, любви и дружбы, слияния со природой и противостояния

среде, в целом, все те классические сюжеты, которые антропологи и

структуралисты любят находить в "Эпосе о Гильгамеше", одном из

самых древних памятников мировой литературы. "Городу и миру",-

говорили римляне, убежденные, что город, собственно, и составляет

мир, а окраины, где приходится вести войны и оставлять на зиму

легионы- не более, чем отдаленные кварталы.

   Однако не целостность и повторяемость, но своеобразие и

различия

отделяют мир от муравейника. Различия важны не только с

эстетической точки зрения, но и с экзистенциальной,- они

единственно оправдывают нашу множественность, n-ное количество

миллиардов людей на планете. Кажется, Создатель чего-то хочет от

человека и никак не разочаруется в нем, вот и длится наш бедлам,

вот и длится наш праздник ("все мы- святые и воры из алтаря и

острога, все мы смешные актеры в театре Господа Бога).

Люди воспроизводят и воспринимают культуру в зависисимости от

своего происхождения и языка, веры и профессии, выбора, силы и

слабости. Мир дробится и возвращается к целому через диалог

сообществ: французов с арабами, русских с китайцами, строителей с

полководцами, рейверов с хиппарями. И ценим мы больше всего

различия, оставляя где-то за полями принципиальное единство.

Существует даже теория, согласно которой, чтоб осмыслить себя,

нужен враг.

   Эта странная идея имеет глубокие корни в европейской культуре,

мысли и мифологии: Каин убил Авеля, греки победили персов,

крестоносцы взяли Иерусалим, один американец японского

происхождения написал, что если нет противостояния, то и история-

де кончилась. На востоке все несколько иначе. Кришна появляется в

тексте Бхагаватгиты, чтоб объяснить Арджуне, что тот имеет право

воевать лишь до тех пор, пока он не думает о плодах, пока победа и

поражение ничего не меняют в его философии.

   Дуалистистическое единство мы/враги было положено в основание

многих доктрин ХХ века, в частности марксизма и фашизма. Однако

основная ошибка коммунистов заключалась в том, что они полагали

текущее экономическое, общественное положение определяющим для

самооценки человека, были убеждены, что нами управляет лишь

социальная вертикаль, современность, злоба дня. Отсюда общность

эксплуатируемых, интернационалка и весь советский винегрет.

Но идея пролетарской солидарности жила лишь несколько

десятилетий, и окончательно обрушилась во время второй мировой

войны. А ведь еще летом 1941 года многие наши солдаты и офицеры

были убеждены, что немецкий брат-рабочий не станет стрелять по

товарищу, начнет переходить линию фронта и записываться в

Красную армию.

   Фашизм, казалось, в свою очередь покоился на достаточно

добротном основании. Национальная культура естественным

образом более устойчива, нежели культура социальных групп. Через

речь, через язык народа передается культурный опыт,

возобновляется традиция. Национальные различия очевидны,

банальны, именно они создают пестроту истории.

Но ирония состоит в том, что, в силу некоторой незавершенности

человеческой участи,- ценностью, гармоническим единством

народные традиции, обычаи и устои остаются только до тех пор,

пока открыты к диалогу и взаимопониманию, пока развиваются, а не

костенеют. Фашисты и национал-социалисты заставили немецкие,

итальянские (или арийские, если угодно) ценности ощериться против

всего остального мира,- в итоге идеалы оказались

дискредитированы и разрушены, и всякий разговор о национальном

долге считается в Западной Европе напыщенным и неприличным.

   Безусловно, вертикальный срез мировой культуры, представляющий

ее, как подвижное единство национальных, социальных и тому

подобных суб-культур, останется пустой схемой, не сумеет помочь

пониманию нашей собственной ситуации, если не оживить его

представлением о развитии по горизонтали, во времени (в этом смысле

позитивистская социология- мертвая, а история- живая вода из

русской сказки). Мы живем накануне некоего глобального переворота,

который все время предчувствуется, объявляется (ожидания конца

света, коммунистическая, фашистская, консервативная революции и

т.п.), но никак не происходит.

   Еще в 19- самом начале 20 столетия некоторые мыслители, чьи

имена нынче вошли в хрестоматии (Данилевский, Леонтьев, Шпенглер)

предупреждали об усреднении мира, стирании основных линий

различия. Беда!- восклицал Леонтьев,- в былые годы все османские

подданные на юге Балкан ходили в национальных кафтанах, а нынче

ходят в стандартных европейских пиджаках. В ХХ веке и того хуже: мир

сжался, скорости возросли, и теоретически стало возможно жить в

Москве, а на уик-энд отправляться в Калькутту. К тому же эпоха

массовых коммуникаций позволяет везде слушать одну и ту же

музыку и получать "культурку" на английском наречии через

компьютерную сеть интернет.

   Однако мало кто из тех, кто страшится глобализации, или, напротив,

с восторгом ожидает ее, сумел заметить, отдать себе отчет, что

усреднения, унификации, идеальной управляемости все равно не

будет. На наших глазах рождаются совершенно новые линии различий,

новые пути самоидентификации, новые суб-культуры. Стилистика

музыки, пристрастие к компьютерным играм, детективам или

мелодрамам, сексуальная ориентация, творческие,

интеллектуальные или профессиональные интересы- вот что

организует современные суб-культурные сообщества, и, видимо, не

так далек тот день, когда завсегдатаи разных конференций на

информационном хайвее, о котором мечтает нынешний наполеон,

господин Билл Гейтс, станут отличаться друг от друга больше (по

одежде, образу жизни и даже внешности), чем итальянцы от эфиопов.

   Но какую систему ценностей или субкультуру выбрать,- каждый

будет решать сам для себя. Юноша кинет фишки, выпадет три шестерки,

и он важно проговорит: "я металлист, я с самого детства люблю

тяжелый металл". К этому можно относиться по-разному, но в

определенном поле взаимоотношений личности и среды мир долгое

время был реальностью, долгое время- проблемой, теперь он

становится каталогом. И в пространстве каталога тоже существуют

полноценные суб-культуры, возможны взаимоотношения мы/враги,

конфликты и даже войны.

   Дело в том, что даже наше видовое самообозначение- HOMO SAPIENS,

как понятие, присуще определенной культуре, той картезианской

(cogito ergo sum) эпохе, которая представляла разум основной ценностью.

В принципе же в видимой истории всегда сосуществовало три типа

ориентации личности: "человек религиозный", "человек разумный" и

"человек играющий".

   Акмэ (вершина деятельности) "человека религиозного" приходится

на традиционное общество, "человека разумного"- на новое время. Homo

ludens ("человек играющий"),- так австриец Хейзинга назвал свою книжку,

опубликованную в середине ХХ века, и, кажется, он уловил самую суть

происходивших на глазах перемен.

   "Человек религиозный" служит, его жизнь- подвиг, его основной

интерес- миропорядок, он ставит во главу угла цивилизационные

различия и предпочитает своих единоверцев всем остальным людям

на земле. "Человек разумный" работает, его основной интерес-

научный прогресс, он предпочитает единомышленников, но признает

и оппонентов, во главу угла ставит национальные и социальные

различия. "Человек играющий" бросает фишки и составляет значки

компьютерных программ, его главный интерес- творчество, сочетание

несочетаемого, он многое знает о нациях и религиях, он может горячо

верить и уважать традиции предков (причем нередко сам сочиняет

себе и религию и предков), но всерьез его волнуют только стилевые

различия.

   Именно в этом контексте интересно попытаться описать самые

существенные черты русской культуры.

   Россия, с одной стороны резко выделена:

христианская, но в первую очередь православная страна (упор на

сохранение истины, уникальность исторического опыта), где

западный мир воспринимался как еретический; б.м. географически

европейская держава, но никогда не знала исторической общности с

Западом, в то время, как большинство действительно западных

народов было объединено сперва языческим Римом, потом папой и

Священной Римской империей германской нации;

с другой стороны, будучи особенной, странной и таинственной для

иноземца, остается внутри синтетической и расколотой, с

постоянными кризисами идентичности:

два столетия господствовали как минимум два языка, воспринимала

чужой опыт как собственный через французскую речь- на этом

основана самая известная часть культурного наследия (классика

19 века); к тому же на многослойные напластавания расколов, ран и

швов наложилась специфическая культура западного утопизма и

авангарда, привнесенная через новояз и общественную практику

советского времени.

   В результате культура различных слоев различалась и

различается у нас сильней, чем где-либо. Географически мы и на

разломе, в зоне границы между Европой и Азией, и в центре, представляем

собой в лице исторической Руси, нашей европейской части, центр,

поле притяжения, роковую ось Евразии.

   Русский народ как соборная личность склонен к гиперортодоксии и

ереси одновременно, он любит подвиг и игру, но почти не признает

деятельности. Каждый подвиг грозит превратиться в игру, любая игра

может стать подвигом. Самый поверхностный пример тому-

бесконечные подвиги наших футболистов, хоккеистов и пр., за

спортивные заслуги награждаемых воинскими орденами и медалями.

Тем более всякая деятельность, дело, работа клонятся к игре и к

подвигу. Мы еще совсем недавно любили сверхурочные и громадье

планов. У нас был Стаханов и стахановцы, мы строили самую северную

и самую бесполезную железную дорогу (пусть руками заключенных,

но их ведь и охранять надо!). Даже русская наука или представляет

собой служение- на оборону! все для фронта, все для победы!, или

игру- наиболее невероятные модели и гипотезы созданы русскими

учеными (Федоров, Лобачевский, Вернадский, Чижевский).

   В этом своем состоянии Россия больше других готова (или меньше

других защищена) перед лицом вызова современности.

В Америке сперва были хиппи, потом- панки, потом- металлисты, потом-

рейверы. И это до поры до времени можно было называть молодежной

модой. В России хиппи, панки и рокеры первого поколения создали свою

устойчивую суб-культуру. Они не сменяли друг друга, а

сосуществовали в едином пространстве. Теперь эти люди уже не так

молоды, они держатся за свой стиль, и именно он служит основанием

для определения места в обществе и в истории, диктует выбор веры,

профессии, привычек и повадок. Тем более забавно и трогательно

выглядят хиппи и рокеры во втором поколении, для которых

привычки и стиль родителей служат органичным стимулом к

самоутверждению и выбору ценностных ориентиров.



   ...Так или иначе, когда в рамках всякой традиции, любого

национальной культуры, любого стиля, миp откpывается людям, он

пpедставляет собой стpанную смесь хаоса и поpядка.

С одной стоpоны, мы с самого детства познаем законы, и нам кажется,

что окpужающее веско и надежно устpоено, обо всем позаботились

дpугие, пpичем с лучшими намеpениями, и нам, то есть новому

поколению, пpедстоит все усовеpшенствовать и пользоваться

плодами чужих тpудов. С дpугой, будущее совеpшенно непpедсказуемо, и

катастpофы, частные или всеобщие, пpиpодные или истоpические,

вpемя от вpемени вpываются в уютный и обустpоенный миp. "Дуpным

ветеpком всеобщности",- называл такое втоpжение веселый паpенек

Игоpь Схолль, сын почтенных московских pодителей, с лица

котоpого не сходила- по выpажению одной его подpужки- печать

благополучия, неплохой поэт и небанальный философ Игоpь

Схолль, потpативший свою юность в 70-е гг. на стихотвоpчество и

путешествия автостопом и сгинувший десятилетие спустя где-то

вблизи афганской гpаницы.

   Мы очень уязвимы, все вместе и поодиночке, веpнее следует

сказать иначе: мы чувствуем себя вполне увеpенно на этом белом

свете, но наша надежная истоpия может в любой момент pезко и

банально обоpваться- война, камень с кpыши, пеpо под сеpдце, pоковая

влюбленность, в конце концов, и тpидцать таблеток баpбитуpата под

язык. И возникает вопpос: как же люди до нас вообще жили, как они

защищались, отвечали на стpашный вызов хаоса и смеpти?

   Человек создает гигантские памятники, фоpмулиpует законы,

затевает любовную игpу, пpидумывает сpедства от облысения и

делает взносы в стpаховые общества от пожаpа, человек веpит,

надеется и утвеpждает, что ему на все наплевать. И в пеpвом, и во

втоpом, и в тpетьем случае нам пpиходится иметь дело с культуpой,

веpнее с ее основными ценностями, котоpые служат путеводителем по

упоpядоченному пpостpанству и помогают спpавиться с агpессией

хаоса. С той культуpой, котоpую pазные автоpы называют и

защитницей, и убийцей. Защитницей, потому что помогает выжить,

убийцей, потому что служит пpегpадой между тобой и миpом, лишает

тебя возможности лично и непосpедственно ответить на вызов

сpеды.