На главную


ТВЕРДЫЙ  ЗНАКЪ




                             Андрей Полонский.



             ВРЕМЕНА И ПРОСТРАНСТВА.

       Русские в Абиссинии или обычные житейские истории.



   В 1992 году была напечатана книга Аполлона Давидсона "Муза

странствий Николая Гумилева".

   Автор, известный африканист, отличавшийся умением живо писать

и рассказывать, лет десять тому назад издал отличную работу о

лорде Сесиле Родсе, основателе южноафриканской алмазной империи, к

тому же славился как лектор,- студентки исторического

факультета МГУ, прослушав курс истории Африки двадцатого

столетия (фактура как фактура, ничего особенного- колониализм,

борьба с ним, повстанцы-офицеры, несчастные местные жители),

были поголовно влюблены в господина профессора и мечтали

продолжить занятия в другой обстановке.

   Давидсон собирал материалы о Гумилеве всю жизнь- в Санкт-

Петербурге, Москве, Нью-Йорке, Каире и Аддис-Аббебе. Советскому

интеллектуалу, часто загнанному в угол государственной

идеологией, трусостью окружающих и воинствующим

непрофессионализмом коллег, подобное увлечение возвращало

смысл и свободу.

   Однако, как это часто случается, книга вышла поздно. Гумилев был

издан-переиздан, включен чуть ли не в школьную программу, и как-то

быстро забылось, что он оставался запрещенным поэтом почти 70

лет, и стихи про "созидающего башню", "шестое чувство" и "озеро Чад"

были "твердимы наизусть", "не книжкой, а тетрадкой". Память у нас

короткая, любопытства- почти никакого, к тому же название у

Давидсона неудачное, напоминает что-то из серии провинциального

литературоведения.

   В итоге, я думаю, четыре из заявленных шести тысяч экземпляров

до сих пор пылятся на складе восточного отделения издательства

"Наука".

   Очень жаль. От "Музы странствий" невозможно оторваться. С таким

же упоением я читал только Потоцкого и Толкиена, и то когда болел.

В рамках одного отдельного текста рассказ о жизни стихотворца

перетекает в рассказ о жизни ученого, очарованного стихами, и за

этим встает история страны, до смерти залюбившей Гумилева и

немного приласкавшей Давидсона. К тому же на фоне гумилевских

путешествий разворачивается множество затейливых сюжетов,

связанных то ли с автором, то ли с героем, то ли с временем, то ли с

пространством.

   Печально повторяя вслед за Пастернаком: "Повесть наших отцов,

точно повесть из века Стюартов, отдаленней, чем Пушкин, и видится

точно во сне",- Давидсон пишет портреты самых разных людей, как

будто силится еще и еще раз убедить (сам себя?), что жизнь чревата

восхитительными неудачами, и за каждым остается "несравненное

право- самому выбирать себе смерть". И хотя подчас пристрастия

автора для нас столь же непонятны, как для него- вкусы и привычки

людей серебряного века,- вереницы персонажей, соединивших воединое

Россию и Абиссинию, будоражат воображение не меньше, чем целая

"Библиотека приключений".



   Скажем, бывший поручик 25 Казанского драгунского полка Иван

Филаретович Бабичев. Величавый старик-европеец с седой бородой,

владелец одного из лучших домов в Аддис-Аббебе, речью, привычками

и манерами мало чем отличавшийся от местных аристократов,

приводил в изумление редких иностранцев, побывавших в эфиопской

столицы еще в 50-х гг. нашего столетия. Он считал себя коренным

местным жителем, у него давно уже было эфиопское гражданство, и его

нисколько не привлекали европейские столицы.

   ...В 1898 году юный офицер Ваня Бабичев был командирован в Абиссинию.

Он вошел в военное сопровождение русской дипломатической миссии.

   Что интереснее в 18 лет- приключения или служба в охране

посольства? Бабичеву показалось, что приключения интереснее. Тем

более, что он попал в единственное независимое христианское

государство в Африке, в конце прошлого столетия волновавшее

воображение русских мальчиков больше, чем Северная Америка и

острова в Тихом океане вместе взятые. Во-первых, всевозможные

арапы, неизбежные спутники отечественных родовых преданий; во-

вторых, легендарный и в ту пору еще живой и здравствующий император

Минелик, сумевший один во всей Африке организовать сопротивление

алчным колонизаторам; наконец, почти дикий народ (так виделись

москвичам и петербуржцам единоверцы с берегов Красного моря), не

испорченный растленной Европой. Романтика...

   В результате молодой поручик самовольно покинул воинскую

службу и отправился в экспедицию, организованную ученым и

авантюристом Н.С.Леонтьевым- на совершенно неизвестный европейцам

юго-запад страны, к берегам озера Рудольфо. Воинская дисциплина не

терпела такого самоуправства. Бабичева уволили из армии и повелели

возвращаться домой. Но Иван Филаретович решил остаться.

   Он женился на знатной местной красавице, перешел на абиссинскую

службу, получил крупный чин "фитаурари" ("атакующий во главе"),

равный русскому полковнику, и счастливо зажил в африканской

столице. В 1904 году вышло прощение и от императора Николая Второго:

Бабичеву официально разрешили остаться в Абиссинии и

считаться полноправным членом русской колонии.

   После 1917 года о возвращении в Россию не могло идти и речи. Иван

Филаретович не сочувствовал республиканцам и социалистам. В

конце концов, он ведь тоже служил в императорской армии. Русский

"фитаурари" навсегда остался в Аддис-Абебе, где и умер в 1955 году, в

возрасте 84 лет.

   Однако не Ивану Филаретовичу суждено было прославить род

Бабичевых в истории Абиссинии. Среди его пяти детей самым

знаменитым стал сын Мишка (именно так его именовали

соотечественники)- национальный герой Эфиопии.

   Михаил Бабичев вырос в обычной аддис-абебской

аристократической среде. Все естественно: батюшка- "атакующий во

главе", матушка- из императорской фамилии. Закончив школу, он

поступил в танковое училище (чрезвычайно популярная вещь в СССР в

30-е гг.,- мой отец, сын старого большевика, члена ЦК ВКП(б), тоже

учился на танкиста). Но затем Эфиопия закупила самолеты, и он стал

первым абиссинским летчиком (в Северной Африке аристократы всегда

становились летчиками; вспоминается история про арабских

пилотов в дни шестидневной войны: кодекс чести не позволял им

совершать разные там трусливые маневры при взлете, они

поднимались гордо, по прямой, как воины Аллаха,- евреи их всех сбили

в первые часы боев).

   Так или иначе, император Хайле Селассие полюбил Мишку Бабичева

всей душой за красоту и доблесть, даже назначил своим личным

пилотом.

   Во время итало-абиссинской войны 1935-36 гг. М.Бабичев командовал

всей авиацией страны- двенадцатью старыми одномоторными

самолетами с деревянной рамой и фюзеляжем, обшитым брезентом.

Разумеется, они не могли противостоять итальянской авиации с ее

четырестами бомбардировщиками и истребителями, поэтому

использовались в основном для осуществления связи между

разными армейскими подразделениями.

   После освобождения Абиссинии в 1941 г. М.Бабичев некоторое время

снова служил главным авиационным начальником, а потом перешел

на дипломатическое поприще. Его назначили первым секретарем

посольства в Москве, а в 1944-48 гг. он был временным поверенным в

делах Эфиопии в Советском Союзе.

   В Москве Мишка женился на русской девушке, но семья осталась в

России. Или жену с детьми в 1948 году не выпустили, или она сама

испугалась ехать...

   ...М.Бабичев ненадолго пережил своего отца. В 1964 году его похоронили

в центре Аддис-Аббебы, возле собора Святой Троицы, на кладбище Героев.

На могиле надпись по-ахмарски: "Здесь покоится первый в Эфиопии

летчик".



   Совершенно иначе сложилась судьба Евгения Всеволодовича

Сенигова.

   Сенигов происходил из семьи, близкой ко двору. Его старшая сестра

была фрейлиной императрицы Марии Федоровны.

   Евгений Всеволодович родился в Петербурге в 1872 году. Учился в

столичном реальном училище, потом в Московском Алексеевском

военном училище. Служил в Центральной Азии, в городе Скобелев

(ныне- Фергана).

   В 1898 году Сенигов по неизвестным причинам и неизвестным

маршрутом отправился в Эфиопию. Впоследствие в автобиографии,

составленной для советского МИДа, он писал, что то была

политическая эмиграция. Так ли на самом деле?- нынче проверить

невозможно. Известно только, что политическим преследованиям в

России Евгений Сенигов не подвергался, не задерживался полицией, не

находился под арестом или под судом и т.п. При этом в Аддис-Аббебе

находился как бы вопреки русским законам, редко появлялся в

отечественном посольстве, никаких адресов по праздникам родному

правительству. И жена посла, госпожа Черемзина, именовала его в

своих письмах просто С.,- как бы чего не вышло. Ведь среди живших в

абиссинской столице европейцев Евгений Всеволодович числился не

просто умницей и пьяницей, а умницей и пьяницей-социалистом.

   Первые свои годы в Абиссинии Сенигов, как и старший Бабичев, провел

в экспедиции Леонтьева. Затем- будто по тому же сценарию- был

представлен при дворе, женился на знатной ахмарской девушке,

командовал крупным отрядом у одного из значительных

провинциальных военноначальников (раса Вольдегиоргиса) и даже

управлял провинцией. После смерти своего покровителя, завел ферму в

Западной Абиссинии, на реке Боро около Уалега.

   Однако не административный или военный таланты прославили

Сенигова. Он был блестящий и вполне процветающий живописец,- писал

портреты знатных вельмож, даже самой императорской четы-

легендарного Менелика и императрицы Таиту... Но большую часть

картин рисовал с натуры, не для денег.

   Чешский этнограф Чеслав Есьман рассказывал, со слов очевидцев,

что "Сенигов создавал большие композиции на листах грубой бумаги,

предвосхищая того Гогена, которого выдумал Сомерсэт Моэм." Говорят,

эти работы автор уничтожил во время одного из запоев,

закончившихся белой горячкой. По крайней мере они до сих пор не

найдены.

   Современников поражало, что, хоть Сенигов отнюдь не бедствовал,

но выглядел и одевался, как настоящий эфиоп,- больше того, ходил

босиком тогда, когда местная знать уже стала носить обувь.

Известный аддис-аббебовец, доктор Мераб Мерабишвили, открывший в 10-

х гг. первую в городе аптеку под названием "Грузия", рассказывал: "Я не

знаю, было ли тут дело в характере искусства или в его любви к

старине, или же его демократические, социалистические идеи

побуждали вести себя таким образом"...

   Время от времени Сенигов жил даже не в столице Абиссинии, а в

глубокой провинции, далеко от моря на юго-западе. По крайней мере он на

целую зиму приезжал в свой загородный дом, который сам называл

фермой, а заезжие путешественники- сараем,- читал книги, писал

картины, пил водку и лечил местных жителей.

   Так продолжалось до 1921 года. В 1921 году Евгений, вероятно,

увлеченный чьими-то романтическими рассказами, выехал в Россию,

чтобы- как он сам свидетельствует- "служить делу революции и

сообщить сведения об Абиссинии". Далее следы "русского Гогена"

теряются...

   Известно только, что помимо автобиографии, он оставил записку

"Об использовании меня на работе в Абиссинии", и что некая жена

Сенигова (без имени-фамилии в описи) продала ленинградскому

этнографическому музею семнадцать рисунков своего мужа аж в 1936

году...

   Сергей Кулик рассказывал в 1988 году, как на караванной дороге из

Эфиопии в Кению, в деревне Локинач на берегу реки Омо, ему показали

связку русских и европейских книг, принадлежавшую человеку,

которого называли "белым эфиопом". В одной из них на первой

странице стоял экслибрис- E.Senigoff.



   Апполон Давидсон исследовал судьбы Бабичевых и Сенигова не

случайно. Он просто хотел узнать,- были ли строки:

            "Старый бродяга в Аддис-Аббебе,

             Покоривший новые племена,

             Прислал ко мне черного копьеносца

             С приветом, составленным из моих стихов",

эффектным оборотом поэтически-приподнятой речи.

   И понял, что в одном из своих последних стихотворений Гумилев

был сух и точен.



   Жаль только, что Давидсон как историк остался чересчур

профессионален, а значит- педантичен, и не сочинил подробного

описания того летнего вечера 1913 года, когда художник Евгений

Сенигов приветствовал на своей земле поэта Николая Гумилева.











TopList UP.RU - Internet catalog