Андрей Полонский.



        Положение и путь человека в христианстве и исламе.



   В живем в пространстве разрушенной и реставрируемой традиции. Это

неуютная среда обитания. Окружающий мир рассыпается на фрагменты,

по любому поводу возникают споры, потеряно чувство меру. Но,

возможно потому, что цивилизация, весь уклад жизни выстраивался

когда-то на религиозных основаниях, мы, даже не воспринимая

традиции целиком, не имея живой веры, живем в пространстве, ей

созданном. И многие наши проблемы, наши отличия от соседей

обусловлены характером мировидения наших предков, от которого мы

зависим порой даже больше, чем нам хотелось бы.

   Современное обыденное сознание трактует индивидуума как

данность. Эту данность предлагается учитывать при решении

различных политических, нравственных, образовательных и

управленческих вопросов. Именно поэтому поведенческая и

социальная психология, психоанализ всех видов и мастей и тому

подобные дисциплины занимают все большее место в нашем обществе,

грозят даже вторгнуться в школьную программу..

   Традиционные вероисповедания подходят к человеку совершенно

иначе. Каждый из нас заключает в себе не только нынешнее

состояние, но и некую возможность, которую предлагается

реализовать. В этом смысле можно понимать религию (связь)- между

нынешним ущербным, лишенным полноты существованием,- и

потенциальным, совершенным бытием.

   Попытаемся понять, в каких терминах этот путь, от человека как

возможности- к человеку как осуществлению, описывается в

христианстве- католицизме, протестантизме, православии, а также в

исламе, то есть в тех вероисповеданиях, которые во многом

определили русского народа и его ближайших соседей.



                 ХРИСТИАНСТВО (общие черты).



   Христианство- религия исполненного обетования.

   С другой стороны, в христианстве хранится совершенно особое

представление о ценности человеческой жизни и человеческой

личности. Христос, Истина, Слово- личность. Бог стал человеком,

чтобы взять на себя грехи мира, соединяя несоединимое- тварь и

Творца.

   В этом контексте совершенно изменялось значение формулы "по

образу и подобию". Каждая жизнь становилась чрезвычайно

ответственным предприятием- "строительством собственного

спасения".

   В самом воплощении Христовом для христианина столько чуда, что

ему больше не надо никаких других чудес. В самом воплощении

Христовом для христианина такая реальность, что все иное кажется

царствием умертвий, теней, жалких подобий.

   Учение Церкви о том, что спасение невозможно вне Христа,

представляет собой лишь частный отклик на потрясение, которое

вызвала Жертва, даже не проповедь.

   Конечная цель христианина- победа над смертью. Но это торжество -

"смерть, где твое жало, ад, где твоя победа!"- добыто такой ценой, что

правильность, праведность отступает перед совершенством

божественной любви.

   Христианство радикально. Иисус определенно сказал, что не мир

принес, но меч. Он гнал торгующих из храма, призывал проповедовать с

крыш и сообщил Иуде Искариоту, что лучше бы тому вовсе на свет не

родиться.

   В христианстве отсутствует внятная воля к благолепному

устроению социума. Все подобные идеи и концепции- плод компромисса

между благодатью, совестью и историческими обстоятельствами.

   Христианство терпимо. Иисус прощал. Он сказал: суббота для

человека, не человек для субботы.

   Снисхождение к слабостям людей- "нет человека, который бы жил и

не согрешил", сделало противоструктурную, с точки зрения

современного сознания совершенно андерграундовую проповедь

краеугольным камнем структуры нескольких самых устойчивых

обществ.

   Различные пути снисхождения (схождения вниз с высоты Христовой

проповеди к сиюминутным потребностям паствы) воплотились в трех

основных христианских традициях- православии, католицизме,

протестантизме.



   Уделом западной Церкви стала варварская Европа. Следовало

устроить быт там, где царила разруха, вернуть понятие закона тем,

кто привык к произволу, защитить тех, кто не мог сопротивляться

силе оружия.

   Отсюда динамизм католицизма, его способность учитывать реалии.

Отсюда же- стремление Пап к земной власти, страсть к рациональным

нормам и искушение представить Церковь неким институтом,

собирающим и распределяющим благодать. Богословие лишних дел

напоминает рекомендации в сфере государственных финансов

(собрать налоги на юге, инвестировать средства на север). Более

тонкие аргументы тогда, когда определялись основные

поведенческие черты этой Церкви, попросту не воспринимались.

   В католицизме поощряется изобретение, приключение, подвиг,

предприимчивость в конце концов. Но в том лишь случае, если они

угодны Богу и идут на благо Церкви.

   Два формообразующих идеала западной традиции- рыцаря и святого,

нацелены на улучшение, развитие. Если в православной ойкумене

благочестивый князь ХРАНИТ покой своих подданных, средневековый

рыцарь- ВОССТАНАВЛИВАЕТ справедливость, если на Востоке святой ОТДАЕТ

СЕБЯ- Богу, постигая его волю, на Западе- ПОДРАЖАЕТ ХРИСТУ, преображая мир.

   Идея движения проявилась и в католической версии посмертия.

Всякий, признавший перед небесной Церковью свое несовершенство,

может в чистилище продолжить в путь от скверны к совершенству.



   Против формализма католичества (индульгенции- крайняя и самая

завершенная форма бюрократии в отношении Церкви и паствы) и

претензий Римского престола на светскую власть восстал

протестантизм. Стремясь вернуться к истокам Христовой проповеди,

протестанты демифилогизировали предание, подвергли критике его

внятные и общедоступные формы.

   На внешнем уровне такой порыв выражался в отказе от поклонения

иконам, статуям, святым, на внутреннем- в отрицании особых даров,

чуда, духовного подвига. Деяние превращалось в деятельность.

   Отстаивая "оправдание верой", Лютер спорил с Эразмом Роттердамским о

свободе человеческого выбора. Он утверждал, что божественная

благодать дается по свободной воле Творца и по существу не зависит

от достоинств человека. Отсюда был один шаг до кальвинистской

доктрины о предопределении.

   Согласно этому учению, одни люди определены Богом к спасению,

другие- к погибели. Доказать свою "спасенность" можно только

мирской аскезой, последовательным трудом.

   Вместо рыцаря и святого укоренялся новый идеал праведника-

человека, живущего правильно. Во всех делах во главу угла

ставилась честность, добросовестность. Этика труда явилась

этикой спасения. Образ Христа Спасителя терялся, ему на место

заступали видения Судии, который, собствено, вынес свой приговор

до начала слушаний.

   "Бюргерское" богословие радовало совсем не всех. Даже суровый

Мильтон писал, что подобного Бога нельзя ни любить, ни уважать.



   ... Если Католическая Церковь несколько веков подряд вела борьбу

с надвигающейся на Западную Европу тенью варварства, то

фундаментальные ценности восточного христианства

формировались в стабильной Византийской империи, целостно

воспринявшей наследие эллинизма. Перед византийской Церковью,

строго говоря, не было поставлено политических и- шире-

материальных задач. Ей уготовано было свидетельствовать о

целостном христианском вероучении под давлением

многочисленных интеллектуальных, культурных, духовных

движений. Здесь постоянно осуществлялся логосный выбор,

исключительное значение получило Слово, догмат, канон.

   Православная Церковь не действовала в "сфере кесаря". Она освящала

государственное устроение и мирскую жизнь православных, но не

стремилась формализовать ее. Правовые вопросы были отданы в

ведение государства. Пастырское богословие так и не превратилось в

шкалу требований морали. И ныне священник в одной и той же ситуации

разным людям может дать совершенно разные советы.

   Норма отсутствует. С некоторыми допущениями можно сказать, что

исчезают и радикальные требования к личности (восточный путь

снисхождения, греческая икономия). Не они, а чудо интересует

православное сознание.

   Православное учение о спасении оставляет надежду- всем, не дает

уверенности- никому. Католическо-протестантскую антитезу

подвига/деятельности оно разрывает образом подвижника, который

сочетает в себе подвиг, последовательность и смирение.

   Формулируя задачи общественной жизни, восточнохристианская

традиция максимально ограничивает претензии: "не строить на земле

рай, хотя бы не допустить на ней ада" (Вл.Соловьев). Здесь трудно

найти любование подвигами лучших. Напротив, присутствует

удивительное внимание и снисхождение к обойденным, грешникам,

преступникам. Преступник- всегда несчастный. Но и подвижник- совсем

не праведник. Это раскаявшийся грешник.

   Разбойник, уверовавший в Христа на кресте и получивший залог

спасения прежде всех отцов Ветхого завета- любимая тема

православной культуры. Прославленные монастыри в России

основывали либо монахи-подвижники, либо раскаявшиеся

разбойники.

   С позиций веры право вовсе не обладает ценностью. Будущий патриарх

Сергий Страгородский в своей диссертации, опубликованной в 1898 году,

специально показал, что никакие правовые понятия, политические

максимы, управленческие решения не соизмеряются с религиозной

истиной. Более того. В сфере кесаря может утверждаться или

отвергаться идея солидарности, общности, может торжествовать

или подавляться индивидуальное, эгоистическое начало, но в

области духа покаяние- всегда личностно.

   Для православного путь к истине всегда ведет через осознание

собственного несовершенства, неполноты. Величайшие русские

святые именовали себя жалкими грешниками, недостойными рабами

Божьми; самоумаление достигло крайнего предела у страстотерпцев и

юродивых.



                     ИСЛАМ.

   В ряду монотеистических религий и в современной политической

ситуации ислам занимает особое место.

   Два подхода к его описанию (среди множества других) представляются

особо привлекательными:

   ислам как иудейско-еретическая реакция на ортодоксальное

христианство (основа- неверие в Троицу и божественную природу

Христа);

   и ислам как естественное завершение переднеазиатской

монотеистической традиции, в котором все мировоззренческие

линии этой традиции доведены до предела (и б.м. сам предел преодолен-

в суфизме).

   Отказ от признания Христа, Мухаммеда или кого либо из живших на

земле единосущным Богу снижает значение отдельного человека.

   Судьба сообщества, общины всех правоверных, судьба самого

учения, буквы Корана обладает несоизмеримой ценностью. Аллах,

конечно, творит Адама по "образу и подобию", но что гораздо

существенней- из пыли и праха.

   В исламе вся иудео-христианская позиция переосмысливается в

поэтических образах и рациональных схемах, опорные элементы не

отвергаются, но преображаются как имена персонажей Писания в

арабской транскрипции. Несотворенный Коран предстает как бы вторым,

окончательным изданием моисеевой скрижали. Как и в иудаизме, для

спасения людей был воплощен текст, не личность.

   Мусульманская община (умма)- государство, политическое

пространство, где Аллах осуществляет свою непосредственную

власть. Именно поэтому нет никакого разделения между Царством Бога

и Царством Кесаря. Шариат тотален. Здесь нет места светскому

законодательству, даже подобному законодательству иудейского

царя или государства Израиль. Жизнь в целом может быть либо

посвящена Богу, либо выстроена на оскорблении Его, постоянном

богоборчестве. Ислам принимают как принимают подданство.

   Идеал святости, на котором сходятся все мусульмане-

торжествующий военную победу пророк и первые праведные халифы

(халиф- отнюдь не светский повелитель, он- глава религиозной

общины).

   Отличие ислама от иудаизма проявляется не только в отсутствии

этнической замкнутости (идею нации мусульмане считают

проявлением язычества). В исламе нет ожидаемого обетования. Все уже

свершилось. Мухаммед пророчествовал. Задача мусульман-

победить. Задача мусульманина- джихад (священная война с

неверными и неверием, завоевание новых пространств под руку

Аллаха). Нерадивый ратник рыдает, что будет навсегда стерт из Книги

Жизни.

   Награда представляет собой роскошный рай, в котором воина и

святого ублажают прекрасные гурии или верные жены (здесь поэты и

богословы расходятся во мнениях).

   Как всякая религия закона, ислам имеет развитую мистическую

традицию. Однако суфийская мистика ведет человека совершенно

иначе и совершенно в иные места, нежели еврейская каббала.

Каббалисты ищут в тексте Писания символического знания, чтобы

понять механизм Творения и управлять мирами, суфии находят в

образах Корана и самой жизни поэтические парадоксы, позволяющие

объединить свою волю с волей Аллаха (б.м. в мусульманском суфизме

чувствуется влияние византийского юродства и индийского

аскетизма).

   Суфии разрывают власть закона, но не вопреки ему, а через такую

верность, где сам закон теряет всякую силу. Али ибн Ал Муваффак

говорил: "Господи! Если я служу Тебе из страха перед адом, то покарай

меня адом; если я служу Тебе из стремления попасть в рай, то лиши

меня этой возможности, но если я служу Тебе из чистой любви- делай

со мной все, что Тебе угодно".